суббота, 21 апреля 2018 г.

Жизнь Александра II в пореформенной России


2018 год - год 200-летия со дня рождения одного из лучших российских императоров Александра II. В честь этого мы публикуем фрагменты из книги Э. Каррер д`Анкосс. Александр II. Весна России. Ранее была глава, посвященная молодым годам будущего императора. Сего дня - глава VIII. Надлом, посвященная жизни Императора в бурные 1860-е годы. 


Александр II. Парадный фотопортретъ 1875 г. 


К 1865 г. Александр 11 правил уже десять лет. По итогам этого периода у него были все основания для гордости. Страна, которую он возглавил после своей коронации, пережила унижение вследствие поражения, крушения иллюзий, питаемых с 1815 г. Кроме того, она болезненно переносила свое отставание от европейских держав. И именно в этой стране, где никто до него не осмеливался перевернуть основы социального порядка, зная, что будет подвергнут за это осуждению, этот правитель, гораздо менее волевой и решительный, чем его великие предшественники, отважился, вопреки чаяниям земельной аристократии, всегда составлявшей опору трона, провести грандиозную реформу, которую крестьяне ждали уже более столетия — с тех самых пор, как Петр III даровал свободу дворянам. В то же самое время было положено начало другим реформам, и Россия после 1865 г. более ничем не походила на ту Россию, которую мир знал десятью годами ранее. Нагоняя унизительное для нее отставание, она также восстановила свои позиции в Европе, несмотря на то, что призрак разгромленной Польши являлся наглядным подтверждением того, что свобода еще не стала в полной мере достоянием Российской империи. Однако сложно не заметить, что ни одна сторона русской жизни не осталась обойдена реформаторскими устремлениями Александра II.



Серьезные реформы тем не менее таили в себе очевидную слабость: политическая система, самодержавие, остались нетронутыми, и изменения, привнесенные в социальный порядок, в ход интеллектуальной жизни и административное устройство, делали еще более очевидной дистанцию между отсталым политическим порядком и стремительно трансформировавшимся обществом. Леруа-Болье, пристально следивший за происходившими в России переменами, отмечал в 1881 г., что Александру II удалось, приложив громадные усилия, превратить новую Россию — так как она была вне всякого сомнения новой — в нестройное сооружение, в котором «сторонники и противники нововведений чувствовали себя одинаково неловко». Все реформаторы сталкивались с одной и той же проблемой: следование по пути реформ ввиду трудностей и колоссальных по своему размаху оппозиционных настроений либо тормозилось, либо вовсе поворачивало вспять. В 1990 г. в СССР, находившемся в столь же неспокойном состоянии, что и Россия в 1865 г., Михаил Горбачев оказался в аналогичной ситуации. Однако непредвиденные обстоятельства в еще большей степени, чем неоспоримые аргументы в пользу преобразований, подвигли Александра II двигаться по разумному пути, вместо того чтобы сразу свернуть реформы.



Семейная трагедия



12 апреля 1865 г. наследник трона, великий князь Николай, которого в семье звали Никс, умер в Ницце на руках у спешно вызванных родителей и своей невесты, принцессы Дагмар из Дании. Наследник был красивым и достойным молодым человеком, двадцати двух лет от роду, которого правящий монарх готовил к наследованию престола так же обстоятельно, как некогда готовил его отец. Воспитание цесаревича было поручено Константину Дмитриевичу Кавелину — историку, профессору Санкт-Петербургского университета, одному из наиболее выдающихся представителей либеральной части общества, принимавшему участие в разработке великих реформ. Пользовавшийся большой популярностью, наследник слыл в народе «надеждой России». Его смерть явилась для родителей, конечно, более тяжким ударом, чем последствия той легкомысленности, которая привела к несчастному случаю двумя годами ранее. Вероятно, недолжным образом залеченное падение с лошади лишило тогда наследника, блестящего танцора и искусного наездника, свободы движения. Он пытался не замечать возникшие трудности, но его состояние непрестанно ухудшалось. Николай был отправлен в Ниццу в надежде на то, что благоприятный климат Лазурного берега поправит его здоровье. Ему поставили диагноз туберкулез, — развившийся вследствие падения с лошади или инфекции, никто не знал, — усугубившийся в последние недели инфекционным заболеванием мозга. Дневник великого князя Константина позволяет проследить развитие болезни и нараставшее отчаяние Александра II. Тело наследника было доставлено в Петербург, и после погребения Александр, младший брат Николая, был провозглашен наследником.



К печали от утраты любимого сына — он был любимым ребенком императора и императрицы — добавились династические проблемы. Младший сын, Александр, был большим увальнем, полностью лишенным шарма, характерного для его покойного брата, не отличался большим умом, его воспитанию до тех пор не уделялось должного внимания. Все силы в этом направлении были отданы Николаю, и Александр II не мог и вообразить, что роль наследника достанется его младшему брату. Прежде чем принять такое решение, он некоторое время колебался и чуть было не уступил настоятельным увещеваниям своей тети, великой герцогини Елены Павловны, которая хотела, чтобы наследником вместо Александра, так мало подходившего на эту роль, был провозглашен третий сын — Владимир. Однако тот по ряду причин отказался. Хотя он и казался умнее своего старшего брата, разница эта была не столь очевидна, к тому же и человеческие качества Владимира не располагали в пользу такого решения. Еще более важным было то, что Александр II воспитывался своим отцом, живо помнившим потрясения прошлого, — когда монархи утрачивали престол как по чужой, так и по собственной воле, например, в случае с его старшим братом Константином, — и поэтому был уверен, что будущее династии зависело прежде всего от соблюдения принципа легитимного наследования. Наконец, император был слишком подавлен смертью своего старшего сына, чтобы подробно останавливаться на этой проблеме. Он ограничился тем, что окружил Александра мудрыми советниками, чтобы они постарались исправить его слабые стороны и недостаток образования, которое не вполне соответствовало его новому положению. Будущий император Александр III был, кроме того, мало восприимчив к либеральным идеям, считая самодержавие наиболее органичной для России формой правления, а его малый интерес к различным течениям общественной мысли, институтам и истории не позволил наставникам восполнить пробелы в его образовании, тем более открыть его духу перемен, витавшему в России того времени.



Кроме того, новый наследник весьма рано поставил на повестку дня неожиданный для своих родителей вопрос. С самого рождения Николая Александр, завороженный различными дарованиями своего брата, следовал за ним повсюду и принимал его вкусы и привычки за свои собственные. Возможно, именно это чувство обожания объясняет тот факт, что он влюбился в невесту своего брата после смерти последнего, а может быть, еще раньше, когда перспективы ее замужества стали не столь очевидны. В некотором роде Александр выступил в качестве замены рано почившего жениха и решил, что Дагмара будет царствовать рядом с ним вместо Николая. Со своей стороны, Дагмара приняла эту замену без колебаний; возможно, ей помогла настойчивость отца, короля Кристиана IX, стремившегося породниться со всеми царствующими фамилиями Европы. В этом смысле неудивительно, что он получил прозвище «тесть Европы». Неужели же смерть Николая должна была лишить его возможности войти в союз с высокочтимой семьей Романовых? В свою очередь Александр заявил о своих намерениях отцу, умоляя его благословить скорейшее заключение брака. Огорченный подобным проявлением непочтительности к памяти почившего наследника, Александр II настоял на необходимости повременить, как того требовали правила приличия. Бракосочетание было перенесено на следующую осень. Датская принцесса перешла в православие и под новым именем Марии Федоровны стала супругой нового наследника. Эта хрупкая девушка, очаровательная, живая, веселая, открытая, завоевала расположение двора. Ее общительный характер, ее веселость компенсировали тяжеловесность и недостаток общительности Александра III. Тем не менее их безмятежное счастье длилось до смерти того, кому с 1881 г. суждено было стать императором Александром III. Чтобы оправдать бракосочетание, по-прежнему представлявшееся окружающим странным, царская фамилия распустила слух о том, что именно Николай, лежа на смертном одре, соединил руки младшего брата и своей невесты, которую он оставлял здесь на земле, и тем самым выразил пожелание, чтобы этот союз был заключен. Правда это или нет, но легенда прижилась. Лишь неутешная императрица продолжала холодно относиться к своей невестке, которая вскоре смогла завоевать любовь всего императорского двора.



Таким образом, помимо смены наследников постепенно происходила смена правящих монархов, несмотря на то, что императрица Мария Александровна на тот момент была в здравии. Однако она никак не могла справиться с отчаянием, вызванным смертью ее любимого ребенка. Здоровье ее стремительно ухудшалось. Она была истощена после рождения нескольких детей. У нее также начали проявляться признаки болезни века — туберкулеза. Начало болезни совпало с концом счастливой личной жизни императрицы. Конечно, император на протяжении многих лет выказывал признаки непостоянства, однако до начала 1860-х гг. это проявлялось эпизодически, в виде знаков внимания, оказываемых некой благовоспитанной девушке, без каких бы то ни было последствий - по крайней мере, так говорили в обществе. 



В 1861 г. брат императора, великий князь Константин, отмечает в дневнике, что можно наблюдать, как Александр II прогуливается в парке своей императорской резиденции в сопровождении княжны Александры Долгорукой. Император позволил себе в качестве оправдания сослаться на интерес, проявляемый девушкой к аграрной реформе, и моральную поддержку, которую она ему оказывала в этом вопросе на фоне более сдержанной реакции придворных. Если только подобная идиллия и существовала, она длилась до 1865 г. Слухи распространялись в окружении императрицы, что очевидным образом ее задевало и вкупе с ухудшающимся состоянием здоровья в скором времени заставили покинуть монарха и отправиться на лечение на Лазурный берег или водные курорты Германии, время от времени возвращаясь в Россию, суровый климат которой подтачивал ее здоровье, и находя утешение в религии и активной благотворительности. Еще до смерти наследника, в отношениях императорской четы не все было благополучно; но это трагическое событие, вместе с прибытием принцессы Дагмары ко двору, способствовало тому, что императрица окончательно отстранилась от супруга и светской жизни. Салон Марии Александровны, собиравший за несколько лет до этого толпы придворных, где до поздней ночи продолжались карточные игры, оживленные разговоры и концерты, постепенно приходил в запустение. Несомненно, императрица, женщина со вкусом, по-прежнему собирала вокруг себя представителей ближнего круга, таких как поэт П. А. Вяземский, но темы для разговоров отныне выбирались серьезные. Жадная до развлечений молодежь группировалась вокруг «малого двора» великой княгини Марии Федоровны и радость окончательно покинула сердце императрицы.



Будучи зрелым 45-летним мужчиной, император сохранял образ внимательного мужа. Но за этим фасадом происходили глубокие перемены, причиной которых, вероятно, во многом стала смерть сына. В Смольном институте, где воспитывались девушки из знатных фамилий, случай однажды свел его с совсем молоденькой девушкой, едва достигшей совершеннолетия, Екатериной Долгорукой. По странной случайности она носила ту же фамилию, что и девушка, некогда бывшая императорской фавориткой. К тому же она принадлежала к тому самому роду, что и князья Долгоруковы, только к другому его, более древнему, ответвлению. Она носила то же имя, что и другая Екатерина Долгорукая, которая в XVIII в. была невестой юного царя Петра II, умершего в 16-летнем возрасте накануне свадьбы. Не было ли эт предупредительным знаком? На этот раз обеспокоенность императрицы была не напрасной. Со времен той самой свадьбы, которая не состоялась в XVIII в., Долгоруковы имели репутацию амбициозных людей, мечтавших воспользоваться упущенной тогда возможностью. Ветвь фамилии, к которой принадлежала Екатерина, не слишком в этом преуспела, что являлось для императрицы дополнительной причиной для опасений. Придворные с сочувствием сообщали ей о встречах между стареющим монархом, замкнутым в себе и имевшим очевидные признаки нездоровья, и совсем юной девушкой. Их прогулки в парках столицы и Царском Селе учащались, а вместе с ними росло любопытство и множились сплетни. Император менялся на глазах. Из человека, пребывавшего с апреля 1865 г. в подавленном состоянии, обидчивого, апатичного, проявлявшего мало интереса к государственным делам и ведущего невеселые разговоры о людской неблагодарности и тех сложностях, на которые наталкивались его преобразования, он за несколько месяцев превратился, если и не в энергичного молодого человека, то по крайней мере, в моложавого на вид собеседника, улыбающегося, вернувшегося к активному образу жизни, всегда готовому покинуть двор и отправиться с таинственными визитами. Никто не мог предположить, какой оборот примет эта идиллическая история, в течение многих месяцев носившая вполне невинный характер, — по крайней мере, так думали члены императорской фамилии, — если бы судьба не сделала очередной вираж, на котором было совершено покушение на царя.



Каракозов, неудавшийся убийца



4 апреля 1866 г. Александр II мирно прогуливался со своими племянниками в Летнем саду, заложенном Петром Великим, где он впоследствии возвел дворец, ставший его последней резиденцией. В этот сад часто наведывался один из современников Петра Великого, Андрей Матвеев, бывший представителем русского царя в Париже и оставивший следующее описание: «Во все дни, даже когда выдавалась холодная и дождливая погода, особенно летом, с семи часов после обеда и до десяти вечера, а то и до полуночи все князья и княгини, герцоги и герцогини, послы и прочие министры, благородная публика всех чинов и званий, а также торговцы собирались вместе и прогуливались большими компаниями». Прогулка была самой обыкновенной и, казалось, не предвещала беды. Александр II был частым гостем в Летнем саду. Но 4 апреля оказалось непохожим ни на один другой день. После окончания прогулки, около четырех часов пополудни, царь направился в сторону набережной Невы, где по обыкновению многочисленная праздная публика ожидала его выхода, в то время как несколько жандармов наблюдали за происходящим с некоторого расстояния. В тот самый момент, когда Александр собирался сесть в ожидавший его экипаж, из толпы выскочил молодой человек, раздался выстрел и стрелок стремглав бросился прочь, стараясь смешаться с прохожими. Однако ничего до этого не видевшие жандармы, очнувшись, бросились вдогонку и смогли повалить его на землю. Орудие преступления, пистолет, все еще был у него в руках. Нападавший промахнулся, император остался невредим. Своим спасением он был обязан чуду, у которого было имя: Комиссаров, человек из толпы, который, оказавшись рядом с нападавшим, смог отвести его руку.



Таким образом, на картине политической жизни Российской империи появились две фигуры: несостоявшийся убийца, Дмитрий Каракозов, и спаситель, Комиссаров. Каракозов был бедным молодым студентом, выходцем из семьи мелкопоместного саратовского дворянина. Очень рано он оказался в оппозиционных кругах, развивших в нем представление о необходимости насильственного решения политических проблем. Став позднее студентом московского университета, он оказался связан с революционной группой, во главе которой стоял Николай Ишутин, молодой человек такого же возраста, рано осиротевший и взятый на воспитание приемными родителями. Когда Каракозов был задержан, Александр спросил у него, не был ли тот поляком: несомненно, он с трудом мог себе представить, что на его жизнь мог покуситься русский человек. Каракозов ответил, что он русский и воскликнул: «Что за свободу ты дал крестьянам?» Были испробованы все средства, — бесконечные допросы, пытки жаждой и голодом, — направленные на то, чтобы заставить Каракозова признаться в своем польском происхождении, так как он говорил, что имя его Алексей Петров и что он простой крестьянин. Именно это никак не хотел слышать император: разве он не даровал свободу крестьянам? Как же мог крестьянин желать его смерти?



Удивление Александра II было понятно. Многие российские правители приняли насильственную смерть в прошлом, однако они пали жертвой дворцовых заговоров. Никогда до 1866 г. простой подданный не осмеливался покуситься на их жизнь. Если бы нападавший был выходцем из Польши, попытка покушения была бы понята в соответствии с тем, что о поляках всегда думали как о романтиках — непоследовательных, необузданных, чуждых всякому чувству верности по отношению к русскому императору. Они не были подданными в истинном смысле этого слова, и подобное деяние, совершенное поляком, поэтому не вызвало бы большого удивления: напротив, это утверждало российского самодержца в мысли, что поляки заслуживали той судьбы, которая выпала на их долю. Однако, совершенный русским подданным, этот поступок был немыслим, если только его совершил не сумасшедший, поэтому велико было искушение объявить Каракозова психически неуравновешенным или даже безумным. Тем не менее именно император был против такого объяснения произошедшего, полагая, что должно свершиться правосудие. Каракозов и члены выданной им в конечном счете группы, к которой принадлежал и он сам, были посажены в Петропавловскую крепость, являвшуюся традиционным местом заключения для государственных преступников, находившихся под следствием. Позднее, 1 октября, Каракозов был приговорен к казни через повешение. Его товарищу Ишутину был вынесен тот же приговор, но судьба их была различной: Каракозов обратился с просьбой о помиловании, на что император ему ответил, что как христианин он его, безусловно, прощает, но, будучи также и самодержцем, он не может избавить его от наказания: Каракозов был повешен 3 октября на глазах у толпы; Ишутин же, осужденный как сообщник, который тем не менее не стрелял, узнал, уже стоя на эшафоте, что в качестве наказания ему была определена пожизненная ссылка и принудительные работы.



Преступнику, сбитому с толку интеллигенту, каковым являлся Каракозов, противопоставлялась символическая фигура человека из народа, беззаветно преданного престолу. Того, кто отвел выстрел Каракозова, звали Осип Комиссаров, по официальным данным происходивший из крестьянской семьи Костромской губернии. На самом деле он был бедным ремесленником, но, наделяя его крестьянским происхождением, легенда, сложившаяся вокруг личности случайного избавителя, подчеркивала политическое значение преступного акта, который должен был оборвать жизнь императора. Стрелявшим был представитель интеллигенции, спас же Александра II — выходец из крестьянского сословия, получившего свободу от монарха. Более того, последний был родом из Костромы и его поступок был тем более символичен (на что впоследствии неоднократно указывалось), что в 1613 г. другой костромской крестьянин, Иван Сусанин, спас родоначальника династии Романовых, Михаила, от искавших его польско-литовских войск и заплатил за этот подвиг своей жизнью. Новый Сусанин был пожалован дворянством, получив имя Комиссарова-Костромского, и везде чествовался как спаситель династии. На самом деле подобное мифотворчество было призвано стереть из памяти беспощадные слова Каракозова, обвинявшего Александра II в том, что тот предал крестьян, даровав им лишь видимость свободы.



На помощь была призвана церковь: повсюду, а в особенности в Зимнем дворце служились благодарственные молебны. В Москве толпы народа шли крестным ходом, неся перед собой чудотворную икону Иверской Божьей матери и распевая «Боже, царя храни». Десять дней спустя после покушения Святейший Синод с согласия императора принял решение, что отныне ежегодно 4 апреля во всех городах Российской империи надлежало проводить крестный ход, а на протяжении всего дня должен был раздаваться колокольный звон. Только митрополит Филарет выразил некоторое удивление обер-прокурору Синода: «Разумно ли столь торжественно напоминать народу каждый год о покушении на царя, которое всегда представлялось как нечто невообразимое?» Возможно, Александр II вспомнил тогда своего отца Николая I, отмечавшего ежегодно разгром декабристов, собирая вокруг себя всех высших чинов армии, которые принимали участие в подавлении восстания. С одним лишь отличием: будучи демократичнее отца по натуре, Александр II хотел, чтобы это было общенародным празднованием, а не частным собранием, ограниченным кругом наиболее приближенных лиц. За казнью Каракозова последовало время раздумий и реакции. Первый этап был посвящен выявлению причин покушения, поскольку мысль об умопомешательстве нападавшего была отброшена, а на ее место пришло представление о заговоре, или сообществе заговорщиков. Причины происшедшего, как было вскоре установлено в ходе следствия, восходили к последствиям аграрной реформы и тем иллюзиям, которые она породила: крестьяне ждали, что им дадут землю, тогда как в действительности им до сих пор приходилось отрабатывать барщину.



Огарев, друживший с Герценом с 1861 г., составил программу, на вопрос «Что следует дать народу?» отвечающую — «Землю и волю». Этот четкий и ясный ответ впоследствии дал название тайному обществу, которое зародилось в начале десятилетия под влиянием Огарева. Вместе с Герценом, Бакуниным и несколькими товарищами основатели общества грезили о революции в России, поддерживали польский национализм и были обеспокоены тем, что их надежды оказались похоронены в результате начавшихся реформ. Именно среди сочувствующих «Земле и воле» встречались молодые люди, которые жаждали для России скорейших перемен. В Москве они основали подпольную группу, целью которой являлся терроризм, направленный против крупных земельных собственников, но в первую очередь против императора. Каракозов принадлежал к части этой группы, носившей название «Ад». Покушение 4 апреля вскоре убедило Александра в том, что слухи о распространении тайных обществ и росте революционных настроений, которым он до этого придавал мало значения, на самом деле имели серьезные основания. Первым проявлением озабоченности императора стало решение начать расследование с целью распутать сети так называемого «заговора Каракозова»; результатом стал арест членов «Ада» и ликвидация организации. Дальнейшим шагом был пересмотр либеральной политики, проводимой в первой половине 1860-х гг.



Страница политической истории была перевернута. В результате Александр II вдруг стал прислушиваться к голосу тех, кто предсказывал, что реформы представляли угрозу для государственной власти, иными словами самодержавия, и высвобождали традиционного российского беса — дух восстания, который Бакунин считал величайшей добродетелью русского народа и который всегда наводил ужас на власть предержащих. Но покушение также имело следствием то, что император избавился от нерешительности в сфере своей личной жизни. Возможно, именно покушение заставило его по-настоящему ощутить ценность собственной жизни и воспользоваться шансом насладиться счастьем, которое представилось ему в очаровательном образе Екатерины Долгорукой, ставшей его любовницей. Вскоре из опасения, что необходимость скрываться может стать для нее источником страданий, император отдалил ее от себя. Она отправилась в путешествие в сопровождении итальянской свояченицы императора, лишь для того, чтобы снова воссоединиться с ним в Париже в июне 1867 г. Однако прежде чем целиком погрузиться в роман, которому было суждено продлиться до конца его дней, император решил более подробно ознакомиться с собственно политическими последствиями покушения и поразмыслить о необходимости поворота в сторону репрессий.



Правление «царя Шувалова»


Потрясенный покушением, Александр II выбирал между двумя возможными сценариями: он не мог смириться с мыслью, что этот народ, «освободителем» которого он являлся, его не понимал и не защищал — это вселяло в царя ярость, желание карать, высказываться в пользу репрессий; но врожденная доброта не давала ему отдалиться от либералов, предостерегавших его от того, чтобы дать волю духу мщения. Как только эмоции императора улеглись, Д. А. Милютин представил ему записку, озаглавленную «О нигилизме и необходимых мерах борьбы с ним». Эта записка была составлена Кавелиным и содержала вывод о необходимости продолжения реформ, поскольку лишь следование по этому пути позволило бы, как говорилось в записке, ослабить революционные настроения, крепнувшие в обществе. Александр II быстро прочел эту записку, но отложил, все еще пребывая в сомнениях относительно того, чтобы согласиться с точкой зрения либералов — по причине личностного восприятия происшествия, которое чуть не стоило ему жизни. Оставаясь верным завету никогда не принимать решения государственного значения в одиночку, без помощи советников, некогда данным одним из его наставников, Сперанским, Александр тем не менее склонялся в пользу самодержавного решения.



13 мая 1866 г. он издал рескрипт на имя председателя Комитета министров, П. Гагарина, предписывавший оградить русский народ от ложных идей, которые в конечном счете могли угрожать его целостности. Направление было задано, бдительность стала на повестку дня, и слово «реформа» более не произносилось. Вместе с тем стали множиться принятые императором единоличные решения. Одним из них явилась передача полномочий в несколько урезанном виде Третьему отделению — отделению тайной полиции — и назначение его главой шефа жандармов Петра Шувалова. Новая фигура на этом посту — одном из ключевых в правительстве, особенно в период, когда упор был сделан на репрессивные меры — была не лишена обаяния и мало походила на традиционный образ представителя полицейского ведомства. Это был блестящий светский человек, выходец из знатнейший фамилии России; он получил прекрасное образование и безукоризненно говорил по-французски. Его утонченность, происхождение, но в равной степени и его характер сделали его вхожим в царский двор, где у него завязались довольно близкие отношения с императором, который был на десять лет его старше и которому импонировала пылкость натуры Шувалова. Будучи военным, он занимал пост губернатора Курляндии и Ливонии в период между 1864 и 1866 гг., где проявил организаторские и дипломатические таланты, которые привлекли к нему внимание Александра II. С этого времени он приобрел репутацию способного человека, умеющего поддерживать порядок, не вызывая противодействия со стороны подчиненных, — качество, которое в глазах императора прочило его на столь непростой пост, как должность шефа тайной полиции. При удобном случае Шувалов также не скрывал своей симпатии к передовым идеям. В итоге, к моменту своего отъезда он завоевал всеобщее расположение. А тот факт, что он сумел продержаться в новой должности на протяжении восьми лет — столь сложных для империи, — свидетельствует о мудрости выбора, павшего на этого человека.



Однако Шувалов имел две слабые стороны. Он мало знал Россию и ее проблемы. Он был ловким царедворцем, сумевшим снискать расположение императора и поддерживавшим с ним сложные отношения. Высказывая свои опасения и вынашивая проекты по поддержанию общественного порядка, он засыпал императора записками, представляя более или менее искаженные сведения о революционной угрозе. В то же время он непрестанно заверял Александра в том, что расширение его полномочий было необходимо для обеспечения безопасности личности монарха и общественного порядка. Милютин, оставленный на занимаемой должности, несмотря на консервативный поворот политического курса, отмечал в своем дневнике эти черты, свойственные императору и главе полицейского ведомства, одновременно ставя под сомнение обоснованность алармистских настроений. Тем не менее результатом этой нескончаемой «пропаганды» оказалось то, что полномочия Шувалова так расширились, что вскоре его стали называть — отчасти насмешливо, отчасти из страха — «Петр IV, полицейский царь». Влияние же его на принятие политических решений выходило далеко за пределы его непосредственных полномочий. Та роль, которую Шувалов играл на протяжении восьми лет — того самого консервативного периода в правлении Александра, воплощением которого он являлся, — заслуживает более пристального изучения, чем позволяют сделать только что представленные сведения. В восприятии русского общества назначение Шувалова было следствием покушения. Однако, если ближе познакомиться с происходившим в среде консервативной аристократии накануне покушения, становится очевидным, что к тому моменту путь к отступлению от либерального курса уже был расчищен. В 1865 г. небольшая группа аристократов собралась в Санкт-Петербурге, определив в качестве своей общей цели противодействие «демагогическим тенденциям, преобладающим в правительственной сфере», а в качестве непосредственной задачи — основание общества взаимного земельного кредита, проекта, о котором один из его инициаторов — тот самый Шувалов, до своего переезда в Петербург бывший губернатором Балтийских провинций, — сообщил Александру II, не нашедшему в нем ничего предосудительного. Образовавшаяся вокруг этого проекта группа — среди членов которой в числе прочих фигурировали граф В. П. Орлов-Давыдов, князь Ф. И. Паскевич, князь Лобанов-Ростовский, князь Барятинский, яростный противник военной реформы Милютина, сенатор Карамзин, сын знаменитого историка, — была настроена враждебно по отношению к проведенным преобразованиям. В марте 1866 г., накануне покушения, та же группа обсуждала возможность своего оформления в консервативную политическую партию. В качестве лозунга выдвигалась идея о том, что дворяне везде, где они были представлены, должны выступать за права вместо того, чтобы держаться за привилегии.



Таким образом, после назначения Шувалов видел себя в качестве выразителя мнения консервативной аристократии. Секретный правительственный комитет, организованный сразу после покушения Каракозова, объединил в своих рядах министра внутренних дел Валуева, председателя Комитета министров Гагарина, князя Долгорукова, бывшего шефом жандармов до Шувалова, военного министра Милютина, Толстого, ставшего в тот момент министром просвещения, министра государственных имуществ А. А. Зеленого и Шувалова. Последний зачитал в комитете заранее подготовленную записку: «Общество устало от непрестанных преобразований и требует от правительства, чтобы оно решилось начать консервативную эпоху». Согласно Шувалову, озабоченность аристократии была вызвана последствиями аграрных и административных преобразований, которые, лишив их владений и моральных ориентиров, понуждали воспротивиться власти. Все усилия должны быть направлены на их примирение с властью, а для этого в качестве одного из первых шагов следовало поставить дворянство во главе земских учреждений. Проект данной «реформы реформ» в 1864 г. был представлен на рассмотрение Александра II, не получил его одобрения, и был забыт Шуваловым, который в то время продвигал на все правительственные посты кандидатуры деятелей консервативного толка с тем, чтобы укрепить свои собственные позиции и создать то, что он называл «правительственным единством». Следственная комиссия, созданная тогда с целью пролить свет на организацию покушения и замешанных в нем лиц, была поставлена под начало генерала Муравьева, варшавского палача; последний не ограничился только тем, что увеличил число арестованных, но также в соответствии с настроениями нового главы Третьего отделения убеждал императора избавиться от всех «либералов», которые его окружали.



Александр II провел другие важные перестановки среди наиболее приближенных лиц. Требовавшей внимания сферой было образование. Сбор информации, проведенный комиссией, специально созданной после покушении Каракозова, привел к заключению, что вся система университетского образования стала средством распространения революционных идей и что студенты придерживались опасных атеистических и материалистических воззрений; предъявляя требования, они более не относились с почтением к властям и грезили о свержении монархии. Ответственность за то опасное направление, в котором развивалась молодежь, была возложена на научных наставников и систему образования, а следовательно, и на политику в сфере образования, проводившуюся на протяжении ряда последних лет министром Головиным. Свободы, автономия, предоставленные университетам, как не уставали повторять консерваторы, превратили их в рассадник революционных идей. Констатация этого факта, сделанная следственной комиссией, вела к одному-единственному выводу: надлежало вернуть контроль над университетами, пересмотреть всю политику в сфере образования, и для проведения такого грандиозного дела требовался новый исполнитель. Головин был смещен со своего поста, а на его место Александр II назначил обер-прокурора Святейшего Синода, графа Дмитрия Толстого. Сделанный выбор был немаловажен в контексте общего поворота политического курса, поскольку Толстой был известен своим консервативным мировоззрением и оппозиционным отношением ко всем реформаторским начинаниям предшествовавших лет. Он занимал эту должность до 1880 г., и его политика безусловного отрицания всяческих свобод в сфере университетского образования имела своим следствием еще большую радикализацию настроений студентов, а также большой части профессуры. «Эпоха Толстого» была для университетов и для системы образования в целом одним из наиболее злосчастных эпизодов в русской истории. Одно из самых ужасных деяний Толстого для интеллектуального будущего целого поколения проистекало из его представлений о желательном содержании учебных курсов. Развитию научных знаний, которые превозносились его предшественником, он ставил в вину формирование «материалистического и поверхностного» духа, свойственного молодому поколению. Чтобы это исправить, он в буквальном смысле «очистил» программы гимназических курсов от естественно-научных дисциплин и заменил их преподаванием истории и литературы, которое осуществлялось под строгим административным надзором. Зато упор был сделан на преподавание мертвых языков, грамматики и математики, признанных менее опасными. Преподавателям было приказано осуществлять неусыпный надзор за своими учениками и друг за другом, вплоть до того, чтобы «докладывать» в министерство о «вредных настроениях», которые грозили посеять смуту в коллективе. В университетах были введены аналогичные ограничения и тот же призыв сохранять моральную и политическую бдительность, прибегая к доносам. Студенты, подозреваемые в том, что они разделяют передовые идеи, исключались по результатам экзаменационной сессии. Благодаря деятельности министра Толстого между властью и молодым поколением на многие десятилетия пролегла пропасть. После тех усилий, которые были предприняты в первые годы царствования с целью обновить систему образования и освежить интеллектуальную атмосферу, эта реакционная политика явилась одним из наиболее очевидных и явных провалов царствования Александра II.



Другими назначенными в этот период деятелями консервативного толка являлись: граф Константин Пален, псковский губернатор, бывший центром притяжения консервативной аристократии и пришедший на смену либеральному министру юстиции Замятину, являясь до этого на протяжении года (1867–1868) его помощником, а на должность министра внутренних дел был назначен А. Тимашев — бывший шеф жандармов, протеже Шувалова, сменивший на этом посту Валуева, поставленного во главе Министерства государственных имуществ. Однако Александр II не желал быть заложником какой бы то ни было политической группы. Поэт Тютчев сказал по этому поводу: «Монарх никогда не окажется связанным по рукам и ногам из-за какой-нибудь одной-единственной политической фракции, он тем более производит впечатление человека, лично пытающегося оказывать влияние, чем более он занимается поиском другого, диаметрально противоположного мнения для того, чтобы занять срединное положение и укрепить тем самым свой авторитет». Действительно, для характеристики Александра II в этот трудный период показательно то, что, находясь под давлением различных группировок, еще не оправившись от растерянности, вызванной организованным на него покушением, он прежде всего стремился укрепить свою личную власть. Ни один аргумент в пользу безопасности, из числа тех, которые ему непрестанно приводил глава полицейского ведомства, не мог поколебать его желание сохранить свою власть и возможность вести независимую политическую линию. Этим объясняется, что в данный период, назначая на наиболее ответственные должности фигуры, олицетворявшие поворот к репрессивной политике, — главы министерств юстиции, внутренних дел, народного просвещения, — он в то же время старался сохранить в своем окружении министров, являвшихся воплощением реформистского курса. В том числе Рейтерна, министра финансов, который оставался на своем посту до 1878 г.; Д. А. Милютина, которому впоследствии удалось реформировать военный строй империи, несмотря на поток критики, обрушиваемый на него консервативным лагерем, и попытки Шувалова поставить вместо него своего протеже, генерала-адъютанта П. В. Альбединского, ставшего в итоге наместником Балтийских провинций. Находясь под натиском непрекращающихся нападок, Милютин вскоре предпринял попытку подать в отставку. Однако при том что правление Шувалова продлилось всего восемь лет, Милютин остался на занимаемой должности до конца правления Александра II. Не является ли это признаком того, что политические симпатии императора и после 1866 г. были в большей степени на стороне реформаторского лагеря? Третьим уцелевшим из этого лагеря был министр иностранных дел Горчаков, который также сохранил занимаемое положение до конца царствования Александра II и даже в первые годы правления Александра III, хотя после Берлинского конгресса утратил всякое влияние.


Неудавшееся покушение в Париже



В июне 1867 г. Александр II получил приглашение от Наполеона III посетить всемирную выставку, проводившуюся в Париже. Он отправился во Францию в сопровождении Горчакова, по-прежнему надеясь заручиться поддержкой французского императора при пересмотре условий Парижского договора. На самом деле вояж был вызван размолвкой, произошедшей между двумя монархами. Наполеон III был обеспокоен стремлением Бисмарка объединить германские земли и русско-прусским сближением. Франция также оказалась на грани катастрофы в Мексике, где император Максимилиан доживал свои последние дни. Таким образом, Париж проявлял признаки сильного беспокойства и тем не менее отказывался каким-либо образом поддержать требования России, полагая, что приглашения будет достаточно для того, чтобы удовлетворить стороны.



Визит был тщательно подготовлен, и Александру II вместе с наследником и великим князем Владимиром, был оказан теплый прием. Празднества были бурные, и полиция не смогла уберечь русского императора от лиц, выказывающих сочувствие полякам, которые при его появлении кричали: «Да здравствует Польша, мессир!» И именно из Польши была сделана новая попытка покушения на жизнь императора. 6 июня Александр II и Наполеон III возвращались с военного смотра, на котором они присутствовали вместе с королем Пруссии, когда произошло повторение того, что случилось в прошлом году: при подъезде экипажа раздался выстрел, а за ним — второй. Хотя Александр не был задет, никто ни на секунду не усомнился в том, что выстрелы были сделаны в его сторону. На этот раз исполнителем покушения оказался высланный из России двадцатипятилетний поляк, что явилось для Александра II облегчением по сравнению с выстрелом, произведенным русским Каракозовым. Однако происшествие не сказалось на развитии франко-русских отношений. Оно свидетельствовало о некотором недостатке бдительности со стороны французской полиции, якобы гарантировавшей безопасность высокого гостя, тем более что — и это было одной из главных претензий с русской стороны к Наполеону III — беглые поляки развернули в Париже открытую кампанию против России. Тот факт, что наиболее активных из них не удалось удержать вдали от столицы в течение июня 1867 г., наводил Александра II на мысль, что французская империя управлялась недолжным образом.



Александр II решил остаться в Париже, вняв мольбам Наполеона III и императрицы Евгении, которые на следующий день после покушения направились к нему с визитом и пытались объяснить, насколько унизительно им было оказаться в роли столь непредупредительных хозяев. Они заверили его, что нападавший действовал в одиночку, по своему собственному желанию, что прежде всего указывало на его некоторую психическую неуравновешенность. Александр II полагал, что это преступление должно было караться так же строго, как и то, что произошло в России, иными словами, смертной казнью, и он даже подумывал о том, чтобы воспользоваться своим высоким положением и потребовать милости для осужденного. Но его иллюзии вскоре развеялись: адвокат нападавшего выступил с блистательной речью, в которой доказывал, что страдания, выпавшие на долю Польши, оправдывали тот факт, что поляк жертвовал своей жизнью в попытке отнять жизнь у того, кто разрушил его отечество; обвиняемый был приговорен к тюремному заключению. Французская пресса восторженно встретила речь в защиту осужденного, предрекая, что тот вскоре окажется на свободе. Александр II не имел более ни малейшего желания проявлять свою благосклонность. Однако он без тени страха принял участие в дальнейших празднованиях и по прошествии нескольких дней вместо того, чтобы вернуться в Россию, как он ранее намеревался, опасаясь после покушения за свою безопасность, задержался в Париже. У него имелось веское основание, о котором вскоре стало известно французской полиции и которое создало трудности для обеспечения безопасности царственной особы: Екатерина Долгорукая тайно приехала к Александру после итальянской «ссылки», на которую она была обречена на протяжении последних нескольких месяцев.



Этому периоду неофициального пребывания Александра II и Екатерины в Париже, ставшему для них настоящим медовым месяцем, суждено было оказать глубокое влияние на их отношения. Неудавшееся покушение, сколь бы мало страху оно ни нагнало — гораздо меньше, чем покушение Каракозова, поскольку поляк в Париже был никудышным стрелком, да и само происшествие больше походило на маскарад, — тем не менее напомнило возлюбленным об опасностях, которые угрожали императору, даже за пределами его родной страны. Еще более сблизившись вследствие произошедших событий и долгой разлуки, имея большую свободу для встреч, чем в российской столице, вдалеке от двора и сплетен, они, практически не таясь, дали развитие своим романтическим отношениям. По возвращении в Петербург, император позаботился о том, чтобы девушка поселилась неподалеку от дворца и стала фрейлиной императрицы, чтобы участвовать в приемах и свободно перемещаться по дворцу. Их связь более не была тайной. Если царь направлялся в Царское Село или в Ливадию, она отправлялась вслед за ним, а тремя годами позднее также сопровождала его в поездке на воды в Эмс. Он отдался своей страсти с тем большей силой, что для стареющего человека любовь, казалось бы, должна была быть достоянием прошлого. Поначалу расположившись неподалеку от дворца, Екатерина со временем все глубже и глубже проникала в его покои. Связь приобрела полуофициальный характер, а императрица несла свое бремя с величайшим достоинством, все более, однако, замыкаясь в своем печальном и болезненном состоянии, что еще сильнее толкало Александра II к Екатерине, являвшейся воплощением молодости, здоровья и радости жизни. Он взял себе за привычку, которой оставался верен до последних дней, даже когда Екатерина жила вместе с ним, писать ей дважды в день, сообщая утром о своей любви, а вечером подводя итоги прожитого дня — их дня, их радостей и их печалей. В период с 1866 по 1881 г. он написал почти 4 тыс. писем, чтение которых одновременно захватывает и помогает лучше понять характер Александра II. Эти письма, каждое из которых было прочитано и положено в основу настоящего исследования, безусловно, не являлись шедеврами с точки зрения стиля или глубины мысли. Но они являлись отражением очень большой любви, которая оставалась неизменной на протяжении пятнадцати лет, прошедших под знаком единства Александра II и Екатерины — Кати, как он ее называл, и особенно того внимания, которое император, одновременно неся на себе всю тяжесть управления государством, уделял той, что вошла в его жизнь.



В письмах мало говорится о политике, хотя они и дают представление о той роли, которую стремилась играть Екатерина, о занимаемом ею положении, о вносимых ею предложениях. Но Александр II всегда наибольшее внимание уделял деталям повседневной жизни, настроению своей возлюбленной, порой бывавшей не в духе: положение любовницы ее раздражало, и она не скрывала, что дожидалась смерти императрицы, которая позволила бы Александру быть с ней не таясь. Еще одним предметом его постоянной заботы было здоровье Кати, и этой теме в переписке отводится столько же места, сколько во время путешествий занимала тема его собственного здоровья в переписке с отцом. На самом деле в этой переписке речь больше всего идет о здоровье. Когда у этой не состоявшей в законных отношениях пары родились дети (начиная с 1872 г.), Александр II дважды на дню стал осведомляться о любом насморке и повышении температуры. Если попытаться резюмировать содержание всех этих тысяч писем, в первую очередь необходимо отметить заботу об этой второй семье императора, об их материальном и моральном благополучии. Сколько страниц было написано после возвращения с прогулки с Катей и детьми, когда император испытывал потребность выразить, как он счастлив, вспомнить во всех подробностях проведенные вместе часы! Находясь вдали от Кати во время Русско-турецкой войны, Александр ставит заботу о возлюбленной в один ряд со своими военными и дипломатическими обязанностями.



Удаленность друг от друга объясняет также и то, что в их диалоге более заметное место заняли политические вопросы. Самодержец, чьи портреты, написанные в то время, изображали человека с суровым и немного печальным лицом, в своих письмах предстает жизнерадостным, трогательно приветливым собеседником. Тот факт, что он до самой смерти питал такую большую любовь к женщине, которая всегда отвечала ему взаимностью, но при этом не всегда была любезна, сердясь на него, жалуясь, требуя от него чего-то, как о том свидетельствуют их письма, заставляет думать, что Александр II был гораздо более сложной личностью, чем о нем принято обыкновенно судить. К тому же по натуре он был консервативным в семейном отношении человеком, даже если временами, до 1866 г., и проявлял признаки легкомыслия. Он не играл с семейными ценностями. Его отношение к любимой сестре, Марии Лейхтенбергской, является тому доказательством. Рано овдовев, она тайно вышла замуж за графа Григория Строганова, родила от него нескольких детей и умоляла брата принять этот морганатический брак и дать ей разрешение на проживание в России. Достойный наследник своего отца, глава императорской фамилии, он остался непреклонен, как и в случаях с остальными членами царствующей семьи, являясь противником подобных союзов. Если обстоятельства его «второй жизни» и ставили его в противоречие с его собственными принципами, он, несомненно, испытывал от этого страдания.


Александр II съ любимым псом. 1870 г.



Противоречия движения вспять



Историки в целом негативно оценивали поворот 1866 г., полагая, что время реформ подошло к концу и что тревога, испытываемая императором в связи с произошедшими событиями, заставила его трезво взглянуть на политическую ситуацию. Итоги правления к концу десятилетия, действительно, вызывали противоречивые чувства. Однако в то же время нельзя забывать о том, что, несмотря на репрессивную политику и контроль со стороны Третьего отделения, интенсивность культурной жизни в России не ослабевала, что развитие оппозиционной мысли — мы к этому еще вернемся — невозможно было остановить ни угрозами, ни карательными мерами и что дворянство стало целенаправленно прилагать усилия к тому, чтобы оказывать влияние на политический курс.



Последнее в большинстве своем было консервативно. В этот период, который был посвящен его организационному становлению в качестве независимой политической силы, дворянство волновал вопрос самодержавия, наделявшего правителя всей полнотой власти. Оно намеревалось заявить о своем существовании и своих правах. Аграрная реформа была, вне всякого сомнения, фактом, на котором никто не хотел снова останавливаться; зато связанные с ней административные преобразования, в особенности те, что касались устройства земских учреждений, заслуживали, на его взгляд, пересмотра и ограничения. Конечно, дворянство не выступало единым фронтом и не говорило в один голос, отстаивая общие для всех идеи. С момента возникновения земств либерально настроенная часть дворянства увидела в них подходящие учреждения для реализации своих политических амбиций, в то время как консервативно мыслящим большинством они были восприняты как «демократическое» нововведение власти, которому было суждено утратить свое значение. Орлов-Давыдов по этому поводу заявил, что «император — это злейший враг дворянства; но оно в данном случае рассчитывает на другое: именно внутренние разногласия мешают ему эффективно противостоять подобным проектам».



Многочисленные попытки создать вокруг Валуева и Шувалова партию, которая отстаивала бы интересы дворянства, вылились в разногласия и противоречивые предложения. Но по одному пункту стороны постепенно приближались к согласию: необходимо было реформировать земский устав 1864 г., заменив административный контроль в различных инстанциях руководством со стороны земельных собственников. Это пожелание шло вразрез с текстом закона 13 июня 1867 г., который усиливал полномочия председателей земских собраний, запрещал проведение общего заседания земских собраний из разных губерний и наделял губернаторов правом опубликования всех документов, представленных в ходе земских собраний. Валуев одно время пытался заинтересовать этими проектами великого князя Константина, который осознавал необходимость удовлетворения притязаний дворянства, выведения его из оппозиции императору, но который, однако, отказался от этой идеи, обнаружив, что дворянство не выступало единым фронтом. Император также был посвящен в ход обсуждений, но воспринял собеседников не вполне адекватно, поскольку каждый из них старался склонить монарха к своей точке зрения, а он и слышать не хотел о каких-либо изменениях земского устава. Несмотря на то, что к концу 1860-х гг. Александр II был в каком-то смысле поглощен своей личной жизнью, он с неизменным недоверием относился к выдвигаемым аристократами проектам, в которых усматривал неослабное желание создать альтернативный механизм власти, порядок, грозивший ограничить его собственные полномочия. Справедливо, что та часть дворянства, о которой Милютин писал в своих дневниках, что она еще находилось на «стадии разглагольствований», чаяла возрождения мифических институтов, имевших место в российской истории — земских соборов или боярской думы — и утвердившихся в политической жизни Англии, забывая при этом, что император никогда не согласился бы взять пример с ограниченной монархии. В записке, переданной Александру II в 1867 г., красноречиво описывалось, что русские бояре были сродни английским пэрам и что они поэтому могли быть вдохновителями дворянских проектов. Самодержец без колебаний отверг эти идеи, сочтя их вздором.



Впрочем, его внимание было приковано к конкретным проблемам, возникшим, как он предполагал, к концу десятилетия и имевшим отношение к реформам. В 1870 г. предусмотренная реформой 1861 г. девятилетняя отсрочка, в течение которой крестьяне не имели права отчуждать и закладывать принадлежавший им общинный надел земли, подошла к концу. Кроме того, именно к концу этого периода была приурочена отмена ограничений на выход крестьян из общины. Начиная с конца 1860-х гг., правительство отрицало, что ограничения, означенные в манифесте и имевшие силу в течение девяти лет, подлежат отмене, и это вызывало брожение в крестьянской среде, изредка выливавшееся в беспорядки. Никто не имел представления ни о настроениях крестьянской массы в целом, ни о намерениях крестьян в данном конкретном случае, и Шувалов постоянно интересовался прогнозами на этот счет, а также возможностью внести временные изменения в данную часть Манифеста. В то же время новому министру внутренних дел, Тимашеву, чья некомпетентность в сочетании с нерешительностью вызывала обеспокоенность императора (он был креатурой Шувалова, который защищал его от нападок), было поручено разработать реформу замены института «мировых посредников» новым учреждением. Наконец, Рейтерн занялся фискальной проблемой и упорядочением налоговой системы. Через девять лет после отмены крепостного права, в тот самый момент, когда крестьяне обрели полную свободу, в правительстве и среди представителей правящего класса оказалось много людей, которые отмечали негативные последствия процесса, запущенного в 1861 г.: обнищание одной части крестьянства, недостаточный размер земельных наделов, отданных в распоряжение крестьянам, вызванное этим разочарование, наконец, чрезмерная тяжесть выкупных платежей и налогов. Проблема сохранения сельской общины, столь чуждой основным западноевропейским моделям аграрного развития, также была темой для оживленной дискуссии в конце 1860-х гг.



Эти проблемы легли в основу произведения, увидевшего свет в 1868 г. и наделавшего много шума. Озаглавленное «Земля и воля», оно было подписано инициалами «П. Л.». Но с самого момента появления книги стало известно, что ее автором был дворянин одной из прибалтийских губерний, Павел Федорович Лилиенфельд, работавший вместе с Милютиным в сельскохозяйственном департаменте Министерства внутренних дел. У него имелся обширный практический опыт в области проведения реформы, приобретенный в ходе последовательного пребывания на посту мирового посредника, мирового судьи и вице-губернатора Санкт-Петербурга в период работы над своим трудом; он также являлся автором многочисленных статей, посвященных крестьянскому вопросу и другим социальным проблемам. Судьба крестьян его беспокоила тем более, что он предвидел политические последствия их стремительной пролетаризации. Несколькими десятилетиями позже столь же рьяно будет ратовать за крестьянскую собственность и отмену общинной системы Столыпин. Лилиенфельд даже отстаивал необходимость поддержки в крестьянской среде средних собственников, которые могли бы способствовать смягчению социальной напряженности, выступая в качестве посредников между крупным земельным собственником и малоземельным крестьянином. Успех книги и вызванная ею дискуссия свидетельствуют о том, что спустя годы после начала реформы крестьянский вопрос и вопрос о правах собственности на землю были как никогда актуальны. Предложения Лилиенфельда предусматривали такое изменение Манифеста 1861 г., которое последовательно и без сильного давления сверху привело бы к постепенному разложению сельской общины, серьезным образом тормозившей процесс складывания частной крестьянской собственности. Однако только правительство и в конечном счете царь могли принять решение о начале движения в этом направлении, которое означало бы коренной пересмотр Манифеста 1861 г. (или по меньшей мере внесение поправок) и перестройку налоговой и административной системы.



Если самодержец, отдавая себе отчет в том, с какими проблемами в будущем это было связано, на протяжении длительного времени сдержанно относился к идее внесения каких-либо поправок к реформам, которые грозили нарушить их равновесие, это следует оценить как прогрессивный шаг. Нов 1867–1868 гг., когда Александр уже был готов действовать, он все еще ожидал результатов продвижения русского населения в пределы Центральной Азии. Для крестьян, недовольных своим положением, открывались новые пространства для колонизации, и их массовый исход, вызывавший беспокойство ряда министров во главе с Шуваловым, представлялся императору одним из действенных способов решения проблемы «земельного голода», испытываемого крестьянством. Он это ясно видел по той причине, что крестьяне в большом количестве следовали за русской армией и обосновывались на плодородных землях, которые им вынуждены были уступить покоренные народы. Расширение границ империи в тот период, когда реформаторский настрой ослабел и практически сошел на нет, являлось еще одним аспектом имперской политики. Кроме того, взор императора был обращен вовне, в сторону предстоящих побед и реваншей. В этом он добился успеха: могущество русских было неоспоримо. Однако это возвращенное могущество, успокаивая Александра, мешало сосредоточиться на другой стороне внутригосударственных дел — росте революционных настроений. Уже давно власть страшилась крестьянских восстаний. Император также опасался оппозиции со стороны дворянства. В 1866 г. он обнаружил, что террор может быть направлен непосредственно против его персоны. Но со временем и внутри крестьянства, с которым он желал сохранить прямую связь, он открыл для себя такие движения и неистовые настроения, о которых и не подозревал.



В 1870 г. Европа испытала глубокое потрясение. Убедившись, что в его отечестве все было спокойно, Александр II утвердился в мысли, что высшие сферы российской политической системы следовало оставить без изменения. Революционные же настроения, крепнувшие в то самое время внутри страны, представлялись ему вызовом этой системе, разумнее которой он не знал. Именно тогда завершился первый период его царствования. Для Александра II завоевания этого времени подошли к концу и положили начало будущим проблемам. Поскольку его держава находилась в расцвете могущества, он готов был начать новый этап реформ, быть может, менее либеральный по сравнению с предыдущим, но с явным намерением углубить все начинания и исправить их негативные последствия. После некоторого периода движения вспять Освободитель вновь вышел на первый план.


Комментариев нет:

Отправить комментарий