суббота, 6 января 2018 г.

ИСТОРИОГРАФИЯ ИСТОРИИ СССР: ПРИЧИНЫ КОЛЛАПСА


Перед вами пятый и последний фрагмент (Глава XIX) монографии Андреа Грациози (Италия - Франция), посвящённый исторической дискуссии о предпосылках, причинах и условиях распада Советского Союза. Ранее были выложены части и главы, посвящённые распаду СССРроли террора в исторической судьбе СССР, советской экономической модели и  аграрной политики в СССР и историографии сталинского голода-геноцида. Сноски из текста убраны, явные опечатки переводчика исправлены, иллюстрации подобраны нами. Приятного чтения!




Кадр из к/ф «Гуд бай Ленин!»


Несмотря на то что распад Советского Союза вызвал повышенный интерес, до сих пор не было дискуссий, достойных значимости этого события, хотя историки и исследователи получили доступ к богатейшему информативному материалу: мемуарам, пожалуй, самым интересным в XX веке, отчетам и стенограммам официальных органов, включая Политбюро Компартии, протоколам парламентских дебатов, экономическим и демографическим статистическим данным, замерам общественного мнения, многочисленным документам политических партий и национальных движений и пр.


Прежде чем перейти к обзору того, что написано о роли, которую сыграли в распаде СССР внешняя политика, советская элита, идеология, социально-экономические факторы, а также демографические и национальные проблемы, необходимо решить несколько проблем общего порядка. Один из главных «прорабов» перестройки, Александр Яковлев, например, задался вопросом, какой период надо иметь в виду, говоря о крахе СССР. По его словам, началом можно считать 1985 г., а вот события 1991 г. явились не концом, а этапом этого периода. Переход – как он тогда оптимистически определил – «от диктатуры к свободе» произошёл не в 1991 г., а несколько раньше, когда начали возникать структуры рыночной экономики. Поэтому более уместно говорить о «реформе», корни которой в советском прошлом и которая после распада СССР пошла по-своему в каждом из государств- преемников. Однако считалось, что к 1991 г. советская система была уже давно мертва: для одних, с тех пор как она не использовала предоставленные в 1953-1956 гг. возможности для проведения реформ, для других, с того момента, когда в 1968 г. навсегда отказалась от самообновления. Поэтому перестройку можно смело считать тщетной попыткой реанимировать труп.



1991 год явился лишь одной из дат шедшего процесса, вопрос в том: свидетелем конца чего он явился? Сегодня уже очевидно, что в тот год рухнули, так же вместе, как и родились, союзное государство и социально-экономическая система, разделить которые в попытке спасти первое от краха второй можно было только теоретически. Подобную, отчаянную попытку предпринял Горбачёв после 1987 – 1988 гг., не осознавая глубины взаимной диффузии государства и социалистической системы и не желая признать необходимости «отпустить на волю» территории, аннексированные в 1939-1941 гг. Такой взгляд на вещи помогает понять природу событий и придать верное значение факторам, определившим окончательный крах Советского Союза.



Ещё одним общим вопросом является вопрос о форме этого краха. Если  быстрота, с какой он произошёл, может быть объяснена тем, что на самом деле СССР был уже давно в коме, то все, кто наблюдал за процессом распада некогда мощной державы, поразились его мирному характеру, если вспомнить уровень насилия, которым характеризовалось советское прошлое, и принять во внимание количество оружия, в том числе и ядерного, рассеянного по её территории. И даже конфликты, вспыхивавшие на ее руинах после 1991 г., не идут ни в какое сравнение с тем, что происходило в той же бывшей Югославии. Поэтому здесь впору говорить о «чуде», и даже о двойном суде, если иметь в виду несостоявшееся вторжение Восточную Европу в 1989 г. Некоторые наблюдатели сделали вывод о том, что кризис не проявил себя в жестких формах ещё и потому, что вакуум, созданный коллапсом центральных управленческих структур, уже был заполнен республиканскими институциями, связанными с федеральной, а не имперской природой советского государства. Такая же ситуация была и в Югославии, но с другим результатом. Поэтому необходимо понять причины, заставившие основную часть местных руководящих групп, а главное, обе центральные – советскую Горбачёва и российскую Ельцина – избрать мирный путь «развода».



Многие авторы и свидетели считали одним из главных факторов, содействующих распаду СССР, отказ Москвы от использования силы для его сохранения. В частности, Крамер писал, что нежелание Горбачёва прибегнуть к силе явно свидетельствовало о позитивных изменениях в поведении руководства СССР, но вряд ли было совместимо с его желанием сохранить единство страны. Кроме того, такая позиция представляла собой, как заметил Улам, покушение на природу советской системы, которая всегда держалась на силе и сознании того, что в случае необходимости она в полном праве её использовать. А вот нежелание большинства населения, особенно славянского, прибегать к насильственным действиям, остается вне зоны серьезного внимания серьезного внимания исследователей. Однако факт остается фактом, распад страны не сопровождался какими-либо решительными действиями насильственного характера. Возникает вопрос: чем объяснить такое мирное поведение народа? На мой взгляд, оно обуславливалось преемственностью, представленной бывшими советскими республиками, но, вероятнее всего, сыграли свою роль память о жестокостях и кровопролитиях прошлых десятилетий и вера в чудодейственные свойства рынка.



Во вспыхнувших спорах о причинах краха СССР вспомнили и о высказанном Мизесом ещё в 20-е годы твердом убеждении о невозможности функционирования социалистической экономики «в долгосрочной перспективе», о послевоенных предсказаниях Кеннаном кризиса московского имперского господства в Восточной Европе, а также о «вышедших  на свет» в 60-х годах серьёзных malaise (недомоганий) советской системы в результате серии малоуспешных реформ и разоблачениях диссидентов и изганников из социалистических стран.



Но, как написал Бреслауэр, защищая советологию от тех, кто обвинял её в том, что она не смогла предвидеть столь громкого события, «если верно, то многие исследователи на протяжении долгого времени документировали различные патологии советской системы, то лишь у немногих из них можно было найти анализ причин этих патологий».



Тем не менее эти немногие существовали, и было бы ошибкой закрывать на это глаза. Речь шла часто о тех, кто, стоя на эссенциалистских позициях, утверждал, что невозможно свести особенность созданной большевиками социалистической системы к простой версии системной модернизации. Те, кто четко представлял себе, насколько хрупка советская система и, прежде всего, её экономический сегмент, наиболее подверженный влиянию идеологии, кто понимал, насколько узки границы реформ, определяемые той же идеологией, уже в 70-х годах с пессимизмом оценивали перспективы выживания советской системы. Я имею в виду уже упоминавшиеся негативные прогнозы Бирмана и Голдмана или того же Пайпса, который в 1984 г. говорил о социалистических странах как об обществах, охваченных системным кризисом.



Но даже эссенциалисты не были способны предвидеть, когда и каким образом рухнет системы: исторические события практически не поддаются и всегда являются плодом случайной игры многих факторов. И в этом случае нам так же, как Мэтлоку, интересны ответы на вопросы: почему СССР развалился именно в 1991 г., а не годом позже или месяцами раньше? Какие факторы и события оказались решающими? Был ли возможен иной результат? Чтобы ответить на них, нужно поразмыслить над «конкретными решениями, принятыми конкретными людьми». Именно они интересовали того же Мэтлока, опрашивавшего главных действующих лиц событий 1985-1991 гг., главным образом тех, кто, по его мнению, сыграл существенную роль в крахе Союза. Больше всего его интересовало, какое событие стало последней каплей, решивший судьбу СССР. Ответы были самыми различными? Одни возлагали ответственность за катастрофу на политику Брежнева, другие на Горбачёва, третьи на Ельцина, на украинского лидера Кравчука и даже на главу путчистов Крючкова. Были и такие, кто считал наиболее важным событием, приведшим к краху, падение Берлинской стены, провозглашение суверенитета России в июне 1990 г., создание Российской компартии, избрание Ельцина, передачу  права на сбор налогов республикам и пр. Очень многие называли в качестве решающего события августовского путча, который, ставя цель не дать оторвать государство от системы, утащил в пропасть и то, и другое.



Во введениях к каждому из уже упомянутых специальных номеров своего журнала Марк Крамер подчеркивал необходимость отличать случайные причины краха СССР от тех, что подтачивали его фундамент начиная с момента создания. Что касается последних, то и главные действующие лица перестройки, и исследователи, такие как, например, А. Даллин, преуспели в составлении их длинного перечня. Список того же Яковлева начинался с груза советского прошлого, ставшего неподъемным однажды, когда, благодаря гласности о прошлом стало известно очень многое. Список продолжили аморальность, лицемерие и коррупция власти, достигшие своего апогея в брежневские годы; далее следовали конфликты: от тех, что раскалывали руководящие группы, до тех, что были спровоцированы ростом национализма, прежде всего русского; затем – чрезмерная милитаризация экономики, утрата Союзом международных позиций, роль элиты, часть которой, несмотря на доступ к власти и привилегиям, в какой-то момент предпочла путь реформ, осознав, что ситуация в СССР представляет угрозу как для самого государства, так, следовательно, и для них персонально. Пихоя назвал решающим фактором однородность советского общества, обусловленную его тоталитарной природой. Именно она привела к тому, что в критический момент практически все население страны выступило против власти единым фронтом. Некоторые называли причиной краха СССР прогрессирующее умирание имперской сути его влияния в Восточной Европе и слом идеологического стержня внутри страны, усугубленный демографическим и моральным кризисами, связанными с повальным алкоголизмом и огромнейшим количеством абортов, намного превышающих все разумные пределы; неповоротливость советской экономики, неспособной конкурировать с гибкой западной, оздоровляющейся благодаря своим же кризисам; последствия поражения в гонке за благосостоянием, которые со временем привели большую часть населения социалистического блока к осознанию превосходства западной системы; рост нищеты населяющих СССР народов, в частности русского; разочарование и иллюзии значительной части советской элиты, вынужденной выбрать путь реформ, в том числе под впечатлением успехов Китая и негативного тренда развития стран Третьего мира, а также от осознания невозможности выдерживать ещё какое-то время противостояние вызову Соединенных Штатов и т.д. э


Речь шла о множестве факторов, теснейшим образом связанных между собой, основные гипотезы о роли которых необходимо анализировать в обязательном порядке при исследовании развития любых крупных «блочных» структур.



  1. Внешний вызов

Не менее длинным был и список международных причин кризиса, а затем и краха Советского Союза. Среди них: непредвиденные последствия одобрения «корзины с правами человека», принятые в Хельсинки; обострение страха ядерной войны, вследствие возможной ошибки с запуском евроракет; непомерные военные расходы; афганские и польские события, последовавшие за 1979 г. Восторженные поклонники администрации Рейгана и некоторые из главных лидеров августовского путча, например глава КГБ Крючков, добавили в него спекулятивную тему – последствия заговора, замышленного в Вашингтоне.


Высказывание Крючкова о том, что вину за развал СССР несут  агенты ЦРУ внутри советской руководящей группы, не вызывает доверия: простой факт, что в горбачёвские годы американскую службу контршпионажа возглавлял Олдрич Эймс, самый важный советский агент на Западе после Филби, делает эту гипотезу невероятной, принимая во внимание, что через него о непосредственном участии американцев в развале страны стало бы быстро известно советским спецслужбам. Более достоверной представляется позиция тех, кто, как Петер Швейцер, подчеркивал ключевую роль политики Рейгана в ускорении кризиса СССР. Хотя в том же 1994 г. Раймонд Гартхофф утверждал, что давление со стороны Запада лишь привело к преодолению холодной войны. Такая точка зрения совпадает с мнением Горбачёва, согласно которому запуск американцами в марте 1982 г. проекты «Звездные войны» (Sdi) затормозил, а не ускорил реформы в СССР. Да и Гайдар утверждал, что в начале 80-х годов Советский Союз ненамного увеличил свои военные расходы – информация в какой-то степени дезавуирующая тезис о «непосильном вызове», брошенной Рейганом Москве.


Напомнив, что и более основательный вызов, брошенный Москве Трумэном, не принёс результатов с точки зрения долговременности режима. Тот же Марк Крамер, хотя и признал определенную жесткость политики Рейгана, но одновременно отметил, что тот сразу же после инаугурации своего президентства отменил установленное Картером эмбарго на поставку зерна Советскому Союзу, что, как подтвердили советские документы, очень помогло советскому руководству справиться с продовольственной проблемой. Кроме того, достигнув пика в начале 80-х годов, уже с 1985 г. американские военные расходы начали реально снижаться. Что касается соответствующих советских расходов, то они, как известно, не сокращались, но, даже если бы они и были сокращены, общее падение эффективности советской системы ослабило бы положительный эффект этого сокращения на экономику в целом.



Более важным в противостоянии двух стран было, согласно тому же Крамеру, решение Картера, а затем и Рейгана оказывать помощь афганским партизанам и размещать свои ракеты в Европе. Последнее решение явилось символом поражения СССР в длившейся между 60-ми и 80-ми годами холодной войне, которая хотя и не шла на полях сражений, но, тем не менее, ощущалась как настоящая, о чем свидетельствуют только что упомянутые советские военные расходы, сопоставимые с расходами воюющей страны.


Поражение в холодной войне оказалось скорее поражением переговоров, нежели капитуляцией. Возвращаясь к различиям между концом холодной войны, крахом советской системы и распадом Советского Союза, Мэтлок утверждал, что в первом случае Запад и, в частности, Соединенные Штаты играли важную роль благодаря комбинации силы, неуступчивости и готовности к переговорам, воплощенной в личности Шульца, который нашёл в советских лидерах собеседников, во многом разделяющих его принципы, и с которыми он установил довольно тесные личные отношения. Что же касается краха советской системы, то в этом случае роль Вашингтона и Западной Европы можно назвать пассивной, тогда как в процесс распада союзного государства – активной, если иметь в виду поддержку ими усилий Горбачёва, который из последних сил старался удержать СССР от развала и тем самым косвенно содействовал мирному исходу. По мнению такого близкого Рейгану исследователя, как Пайпс, причины советского краха носили главным образом внутренний характер. Именно ухудшение ситуации внутри страны привело к власти реформаторов, возглавляемых Горбачёвым, действия же американцев вели лишь к подрыву веры СССР в самого себя.



Деградация советского режима  была особо заметна на фоне развивающегося Запада. Поэтому можно согласится с Бжезинским, утверждавшим, что Запад повлиял на крах СССР, бросив недееспособной советской системе вызов, отвечать на который в течение долгого периода она оказалась не в состоянии. Особенность ситуации состояла в том, что с этим вызовом автаркический советский блок мог бы справиться, только соорудив стену – идеологическую, экономическую и даже реальную, типа берлинской, которая изолировала бы его от остального мира. Но подобные стены, которые строил ещё Сталин, были подорваны признанием роли СССР в качестве супердержавы и расширением социалистического блока, а также разрядкой, Остполитик, туризмом и новыми информационными технологиями. Так, например, всё шире распространявшийся среди советских граждан во многом мифологизированный образ западного стиля жизни в немалой степени содействовал делигитимизации режима в их глазах. 



Были и другие исследователи, которые делали акцент на значимой роли событий в Восточной Европе и, в частности, на избрании Иоанна Павла II и последствиях этого на судьбу режима в Польше, с учетом внутреннего кризиса, достигшего накала в 1980-1981 гг. Однако в конце 1981 г. руководству страны, прибегнувшему к силе, без вмешательства извне удалось снять напряжение ситуации. Кризис стран – сателлитов в период между 1985 и 1989 гг. был ускорен развитием Горбачёвской перестройки, будя у их руководителей нескрываемую ненависть к ней и ее автору. После 1989 г. процесс сменил вектор на обратный и теперь уже крах коммунистических режимов Восточной Европы, дискредитировавший марксизм-ленинизм, внёс свой вклад в делигитимизацию советского режима, что лишний раз подчеркнуло взаимозависимость «братских» режимов. То, что Москва на этот раз не предприняла никаких силовых мер для спасения этих режимов, явилось для внутренней оппозиции знаком того, что, вероятнее всего, сила не будет использована и против них. Однако факт оставался фактом: к кризису 1989 г. Советский Союз пришёл в ходе длящихся четыре года реформ, начатых советским руководством. 


  1. Роль элиты и идеологии

Таким образом, ключевым, если не решающим фактором кризиса СССР явилась деятельность московских реформаторов. Хотя по этому поводу существует немало различных точек зрения. Например, Шлапентох, Эллман и Конторович считали, что именно эта плохо продуманная деятельность совместно с вмешательством извне и добила систему, которая хотя и была, действительно, неэффективной, однако обладала потенциалом выживания. Другие исследователи, такие как Холландер, полагали, что всё дело в утрате руководителями страны иллюзий в отношении режима и его идеологии и  осознании ими их бесперспективности.



Поэтому трудно было бы разглядеть в решении продолжать курс радикальных реформ наличие фактора, внешнего по отношению к системе, тем более что выбор – оставить ситуацию развиваться своим путем – был сделан ещё после похороненных в Праге 1968 г. попыток реформаторов исправить ситуацию в стране. Реформы 1985 г. явились в целом реакцией на долгий застой, который вел систему к загниванию и самомуфикации: ни один из руководителей, обладавших хоть каким-нибудь весом, не выступил против реформ, и различия между ними касались лишь выбора пути, каким должны были следовать действия центра. Невозможность отделить систему от ее руководителей, казалось, подтверждалась признанным даже теми, кто негативно оценивал их деятельность, фактом, что советские лидеры были вынуждены встать на путь реформ желанием сохранить геополитический статус СССР и идеологические амбиции режима. Документов, свидетельствующих о роли, сыгранной комплексом неполноценности советских лидеров в подталкивании их к ускоренному переходу к реформам, предостаточно. Тот же Горбачёв вспомнил в 2002 г. о чувстве стыда и вины, которые он испытал в 1985 г., когда, в то время как советские спутники вращались вокруг планеты, следующие одно за другим заседания Политбюро обсуждали проблемы обеспечения населения зубной пастой, мылом и женскими чулками.



К подобным выводам сводился и анализ тех исследователей, кто, как, например, Инглиш, увидел в идеях «либеральных» бюрократических и интеллектуальных групп, выживших в «мягких» - по крайней мере по отношению к кадрам режима – брежневских репрессиях, один из основных источников горбачёвского реформизма, подчеркивая тем самым его нравственные и идеологические корни. Здесь мы сталкиваемся с узловой проблемой формирования и идеологической эволюции важной части советской руководящей группы, в первый момент движимой убеждением, что «истинный социализм» требует глубокой реформы «реального социализма». Некоторые из ее членов позже пришли к заключению, что этот последний являлся скорее «вульгарным диктаторским режимом деспотического типа», а социализм в целом – благостной иллюзией. Но даже такие, как Горбачёв, продолжали верить в социализм, поступая, тем не менее, таким образом, чтобы процесс аннигиляции системы, которой они руководили, прошел как можно более мирно. Как заметил Андерс Аслунд:



«Преимущество Горбачева заключалось в том, что ему удалось покончить с системой быстро и довольно организованно, с относительно небольшими человеческими жертвами, учитывая ту огромную задачу, которую он выполнил. Единственная проблема состояла в том, что он принял разрушение за строительство. Если бы он не верил в то, что социализм можно перестроить, он бы никогда не смог разрушить его. В этом и заключается ирония. Горбачев смог преуспеть в разрушении социализма только потому, что не хотел делать ничего подобного …»



По крайней мере, часть реформаторов была убеждена, что возрождение системы не может произойти без активного участия ее граждан. Носители этого убеждения входили в противоречия с теми, кто полагал, что результата можно достичь лишь с введением режима жесткой дисциплины для каждого отдельного гражданина. Именно активизации гражданского участия служило создание народных фронтов, очень быстро превратившихся – особенно на оккупированных в 1939-1941 гг. территориях – во фронты борьбы за национальную независимость. Этой же цели служили ускорение и гласность, провозглашенные в 1986 г. Последняя, однако, извлекла на свет такие скелеты прошлого, о которых не было известно даже некоторым лидерам страны, не говоря уже о широких слоях её граждан. Обнародование данные о масштабах репрессий, о количестве их жертв, о национальных катастрофах, подобных украинскому и казахстанскому голоду 1931-1933 гг. или депортации чеченцев в 1944 г., делигитимизировали режим и ускорили разрыв с ним части его руководителей. Свидетельством этого стали парадоксальные изменения наименований: например, Идеологический отдел Центрального комитета был переименовал в Гуманитарный, а журнал ЦК «Коммунист» стал называться «Свободная мысль».



На ошибки в действиях команды Горбачёва ссылалась та часть руководства страны, которая настаивала на копировании китайской модели развития, состоявшей в концентрации сил на экономических реформах при одновременном ужесточении политического контроля. Они явно не понимали, что, в отличие от Китая, СССР уже не являлся площадкой для крестьянских по существу предпринимательства и экономических инициатив, которые легли в основу нэпа и позволяли бы принимать радикальные решения ещё в 50-х годах. Сейчас же частный сектор практически не развивался, а многочисленные провалы, подобные оказавшимся несостоятельными законам, предоставлявшим большую самостоятельность предприятиям, подвигли руководителей задуматься о политической реформе. Кроме того, надо отметить, что Китай не был обременен проблемами военно-промышленного комплекса типа советского, разрушение которого влекло за собой очень болезненный отказ от статуса сверхдержавы. Надо иметь в виду и то, что местные элиты Китая были значительно ослаблены культурной революцией, а значит, неспособны противиться реформам, тогда как положение советских было упрочено в годы Брежнева. Вдобавок ко всему, СССР был вынужден считаться, особенно в трудные для страны моменты, с национальной проблемой, особенно в трудные для страны моменты, с национальной проблемой, которой в Китае просто не существовало, по крайней мере в таких масштабах.


И самое главное, в отличие от китайских лидеров, большинство советских считало нецелесообразным использование силовых методов решения внутренних проблем. Это относилось и к армейскому руководству, инертность которого перед лицом распада империи, созданной с помощью штыков Красной армии, поразила таких наблюдателей, как Вильям Одом.



Поэтому ключевым выбором пути развития страны явился тот, что сделал Горбачев, чья деятельность стала предметом бесконечных и острых дебатов. Тот же Горбачёв впоследствии разделил свою политику 1985 – 1991 гг. на четыре периода: в 1985-1986 гг. он попытался получить реальное представление о состоянии советского общества и навести порядок в нем, не выходя за рамки традиционного социализма, методами, апробированными ещё Андроповым; следующие два года он посвятил критике, все более радикальной, советского социализма за его неспособность к оздоровлению, что привело Горбачёва к разработке программы демократизации общества и отказу от «административно – командной системы в экономике»; 1988-1989 гг. прошли под знаком демократизации; за этим последовали 1990-1991 гг. – период борьбы между вскормленными ею политическими, социальными и национальными силами, в результате которой было поставлено под вопрос само существование Советского Союза.



Представленная Горбачёвым периодизация позволяет понять, почему его действия вызывали восхищение одних и ненависть других. Джерри Хаф, ещё в 1990 г. восхищавшийся его способностью контролировать политическую ситуацию в стране, - которую тот, напротив, очень скоро утратил, - и нахваливал, как делал до него Моше Левин, реформаторскую программу советского лидера, направленную на приведение политической системы в соответствие с ее социальной базой, в основе своей – городской, образованной и современной, в конце концов, был вынужден вслед как за недоброжелателями, так и бывшими почитателями Горбачёва, такими как, например, Арчи Браун, признать, что эта программа привела Советский Союз к краху. И в СССР, и на Западе враждебное отношение к перестройке росло тем быстрее, чем очевидней становилась неизбежность ее провала. Кончилось тем, что в центре дискуссий оказались совершенные Горбачёвым ошибки, во многом бесспорные, и совсем не оценивался его столь же бесспорный вклад в мирный демонтаж системы, уже долгое время не работавшей. Когда она пала, даже многие западные поклонники раннего Горбачёва, оценивавшегося  ими как символ обновленного социализма, приложили руку к созданию нелицеприятной легенды о «нерешительном, легкомысленном человеке, неспособном сдерживать свои обещания», сдерживать которые вряд ли мог кто-то другой. Примером может служить тот же Китай, в котором было трудно отыскать даже намек на «обновленный социализм».



Дискуссия о политике Горбачёва включала и споры о мотивах и последствиях его конфликта с Ельциным. Так, Марк Злотник утверждал, что обострение взаимной неприязни препятствовало нахождению любых компромиссов, ускоряя этим кризис СССР. Ключевым моментом в их отношении стал сделанный Ельциным после 1988 г. выбор в пользу России, демократии и рынка, что создало ситуацию, чреватую концом федеральной системы. Однако, как было замечено, обоих объединяло стремление к сохранению преемственности и взаимодополнения федеральной и региональной структур. Ельцин не только являлся креатурой Горбачёва, позволившего ему политически возродиться после опалы 1987 г., оба лидера, в отличие, скажем, от югославских, выказали себя сторонниками демократии и отказа от насилия, что явилось наиболее позитивным моментом 1990-1991 гг. Некоторые исследователи, например, Давид Коц и Фред Вейр и более дотошный Стивен Солник, объясняли действия советских руководителей, ведущих их государство к распаду, конкретными интересами каждого из них. Иными словами, они разрушали систему для того, чтобы завладеть ее частями. Гипотеза содержит зерно истины, но действия подобного рода множатся, когда кризис видится фатальным, и являются поэтому скорее его следствием, чем причиной, или, максимум, усугубляющим фактором. Кроме того, они, как правило, характерны для руководителей местного и среднего уровня, а не для руководящих центральных групп, действия которых можно объяснить, лишь исследовав менталитет, идеологические предпочтения и суть присущих им политических интересов. 


Антураж позднего СССР - очереди и пустые прилавки магазинов мало чем отличается от антуража раннего СССР. Разве что трупов на улицах валялось намного меньше


  1. Демографический и социально-экономический спад

Ставший доступным в результате гласности огромный массив информации об уровне алкоголизма и преступности, об абортах, социальной маргинальности и нисходящей демографической тенденции внёс свой вклад в делигимацию режима в глазах населения и подтолкнул исследователей к пересмотру выводов о явлениях, уже известных им, но сейчас развернувшихся в более реальных масштабах. Самым серьезным из перечисленного оставался алкоголизм, во многом спровоцированный запретительными мерами, принятыми властями в 1985 г., - продукт авторитарного подхода к реформам. Эти меры, в свою очередь, стали одним из важных факторов кризиса режима, лишая его популярности и финансовых ресурсов. О роли алкоголизма, вокруг его причин, масштабов, связи с преступностью, постоянно растущей с 60-х годов, с распадом семей, а также о предпринимаемых властями запретительных мерах споры велись – и ведутся до сих пор.



Центральной темой этих дискуссий была все же связь между ростом алкоголизма и нарастанием демографического кризиса среди немусульманского населения. Значительный вклад в объяснение того, что было одновременно, может быть, самым впечатляющим симптомом и одной из наиболее важных причин кризиса советской модели, иными словами, прогрессирующего снижения продолжительности жизни мужского населения начиная с 1965 г., был сделан французскими демографами Аланом Блюмом и Франсом Месле. Работая в тесном контакте с русскими и украинскими коллегами, им удалось дать убедительную трактовку атипичному поведению кривой продолжительности жизни, объясняя её подъем в 1945-1965 гг., медленное снижение в течение двух последующих десятилетий, стремительный взлет в «сухие» годы (1985-1988) и следующее сразу же за этим столь же стремительное падение. После того как Советский Союз оказался в состоянии принять участие в первой санитарной революции, связанной с распространением антибиотиков и вакцин, чем в большой степени объясняется послевоенное улучшение здоровья его граждан, он остался за рамками второй, отождествляемой на Западе с лечением злокачественных опухолей и сердечнососудистых заболеваний, для чего Советский Союз не располагал ни необходимыми ресурсами, ни соответствующим уровнем культуры и благосостояния, способными обеспечить переход к новому стилю жизни. Поэтому падение продолжительности жизни после 1965 г. ускорилось, ассоциируясь главным образом с распространением алкоголизма.



Ещё больший резонанс имели дебаты о роли, которую сыграли в развале системы кризис социалистической экономики и меры, предпринимаемые для его преодоления. Некоторые исследователи утверждали, что в отношении этих мер реформаторские элиты питали необоснованные иллюзии, расцвету которых во многом содействовало слабое понимание реальной ситуации в стране, в силу действия многоуровневой системы секретности – также далеко не второстепенная причина кризиса и краха страны. Многие из этих иллюзий, однако, имели четкую идеологическую матрицу, как показывает «Новосибирский доклад» от 1983 г., содержащий марксистский анализ причин и стратегии преодоления кризиса. Ответственность за возникшие трудности советской системы возлагалась на подходы к ее развитию, а вовсе не на её характер системы. Именно такое развитие экономики делало её планирование все более сложным, а возросший культурный уровень рабочей силы порождал у неё нетерпимость к авторитарной модели управления, свойственной 30-м годам. В связи с чем речь шла об очищении системы, в сущности здоровой и, более того, превосходящей западную (как хвастливо заявляли ещё в 1985 г. экономисты – реформаторы типа Аганбегяна), от наростов, функций  и задач, мешавших её развитию.



Как очень скоро заметила большая часть западных обозревателей, убежденность, явленная Горбачёвым сразу же после его избрания генсеком, в том, что в этой области можно «добиться быстрых результатов», привела к принятию нереалистичных планов, связанных главным образом с новой кредитной и денежной эмиссией с целью финансирования экономики и улучшения условий жизни населения.  Нацеленные на ускорение развития существующей системы, они лишь привели к нарастанию кризиса.



Прогрессирующее ухудшение условий жизни на фоне повторяемых обещаний их скорого улучшения плюс распространение информации, как достоверной, так и мифологизированной, о благополучной жизни на Западе, в свою очередь, породило иллюзию другого рода, захватившую прежде всего городских жителей, а также шахтеров и рабочих крупных предприятий. К концу 80-х большая часть населения утратила веру в советскую систему, убедив себя в том, что введение рынка позволило бы быстро преодолеть наследие прошлого. И, если доверять результатам социологических опросов, эта часть жителей страны продолжала желать полной занятости и контроля над ценами, а их вера в возможность скорого улучшения условий жизни путем радикального изменения характера действующей системы – невозможного в предлагаемых условиях – явилась, бесспорно, один из факторов коллапса системы, как это произошло в 1917 г., когда большинство населения поверило в социалистическую перспективу будущего.



Что касается экономических причин коллапса СССР, то В. Тремл объединил существовавшие точки зрения различных исследователей по этой теме в две большие группы. Согласно тем, кто принадлежал к первой группе, в 1985 г. советская экономика, действительно, переживала серьёзные проблемы, но, в целом, была функциональна и способна справляться с низкой производительностью труда, слабой отдачей инвестиций, технологической отсталостью, экологической деградацией, отвратительным качеством производимой продукции, скрытой инфляцией и структурной несбалансированностью с помощью мер по усилению дисциплины, улучшению планирования и управления, внедрению новых технологий. И если бы система не свернула с этого пути, то могла бы жить ещё довольно долго. А с пути её сбил – здесь мы возвращаемся к тому, что уже не раз было сказано, - выбор Горбачёва и его окружения в пользу противоречивых и контрпродуктивных реформ. Горбачёву припомнили и злополучную роль ускорения, заявленного в 1985 г., и принятый по его инициативе закон о предприятиях от 1987 г., спровоцировавший моментальный рост заработной платы, в результате чего нарушился баланс госбюджета и ещё больше возросла диспропорция между покупательной способностью и доступностью товаров. Однако, как я уже отмечал, практически невозможно разделить систему и взращенную ею элиту, так же как трудно не согласится с тем, что одного только факта порождения системой собственных могильщиков уже достаточно для доказательства ее неспособности к выживанию.



Исследователи, принадлежащие ко второй группе, ссылаясь на авторитет Корнаи  и Бирмана, а иногда – Бруцкуса и Мизеса, хотя и не отрицали негативного импульса реформ 1987 г., тем не менее акцентировали внимание на кардинальной отсталости социалистической системы от систем с рыночной экономикой в качестве доказательства её бесперспективности. Поэтому у них была абсолютно противоположная задача: необходимо было объяснить, почему же социалистическая система прожила так долго. Причины этого они видели, в частности, в наличии богатых человеческих и природных ресурсов, включая углеводороды, и в способности государства использовать их по своему усмотрению. Лишь второстепенную роль в её крахе, по их мнению, сыграла структурная отсталость, из факторов которой легко сформировать длинный список.


Тот, что составили такие исследователи, как Тремл или Серо, включал в себя хищническую эксплуатацию природных ресурсов, с увеличением количества которых ухудшалось их качество и росла стоимость их добычи; увеличивающуюся техногенную нагрузку на экосистему и здоровье граждан; автаркию советской экономики, которая всё больше самоизолировалась от мировой; растущее технологическое отставание страны; низкое качество продукции; рост «теневой» экономики, которая, несмотря на играемую роль корректора ряда проблем официальной экономики, кончила тем, что стала помехой для ее функционирования; высочайшие военные расходы; усиливающуюся неадекватность планирования перед лицом нарастающих трудностей советской экономики; инфляционное давление, обусловленное боязнью поднимать цены на потребительские товары с одновременным снижением доходов населения, а также отказом закрывать убыточные предприятия; последовательный рост дефицита товаров и очередей как в потребительской, так и производственной сферах и т.д.



Но главная причина нагнетающихся трудностей советской экономической системы состояла, видимо, в накоплении негативных последствий непродуманных решений как в инвестиционной политике, так и в торговой, вызванных использованием волюнтаристски назначаемых цен. Именно этим можно объяснить постоянное замедление темпов экономического роста, которые к концу 70-х годов свелись практически к нулю. То, что коллапс экономики страны – вопрос времени, сегодня представляется бесспорным, как несомненным является и то, что в его ускорении важную роль сыграли ошибки горбачёвского реформаторства.



Многие из экономических аналитиков и главных действующих лиц советской экономики называли самым важным фактором наступившего коллапса потерю контроля над экономикой в результате реформ, последовавших за XIX партийной конференцией 1988 г. Этот контроль был обусловлен, в первую очередь, действиями партии, точнее, координируемыми Секретариатом секторами Центрального комитета, в свою очередь координирующими деятельность министерств. А решение распустить Секретариат и уменьшить количество этих секторов и объем их властных функций лишило советскую административно-командную систему собственной разветвленной «аппаратной нервной системы», которая хотя и с изъянами, но исполняла роль, которую на Западе играл рынок. Эффект подобного решения был усугублен расширением границ демократизации, которая устранила пиетет по отношению к центру, который держал в страхе руководителей и рабочих предприятий.



Эволюция «к лучшему» системы и её руководства, свидетельством чего явилось частичное превращение сталинского тотального «качественного» государства в брежневское тотально «количественное», проявляла себя на пути к его краху в различных видах. Например, в росте расходов на дефицитные товары (без возможности покрытия этих расходов), с целью поддержания низкого уровня цен на товары первой необходимости, в обеспечении минимального социального страхования населения, в снижении градуса страха, который был неизбежным «ингредиентом» функционирования системы, не желавшей, да и не умевшей учитывать интересы граждан, вынуждая их искать «левые» способы выживания в рамках обстоятельств, регулируемых государством.



Дискуссии на тему предсказуемости советского экономического коллапса неизбежно сводились к спорам об оценке национального дохода и его динамике и, как уже отмечалось выше, делили исследователей и аналитиков на два лагеря, отличавшихся по их взглядам на проблему  жизнеспособности советской системы. Интерпретация недостатков системы в качестве доказательства ее относительной неэффективности или скорее, по словам Петракова, тогдашнего экономического советника Горбачёва, проявления симптома «стратегической нехватки ее жизнеспособности», лишь обогатила новыми красками широкую палитру мнений о последствиях действий или бездействия руководства.



Одна из самых дебатируемых его ошибок – нерешительность в подходе к вопросу о реформе цен и отказ от их либерализации, в необходимости которой были убеждены почти все советские руководители, независимо от разницы взглядов на перспективы страны. В частности, провал договоренностей летом 1990 г. между Ельциным и Горбачёвым по плану «500 дней», основанному как раз на относительной либерализации цен, привел к оттеснению на второй план вопроса об экономической реформе, выведя на первый политический конфликт. С потерей контроля над денежным обращением, под угрозой распада оказалась вся денежная система СССР, обеспечивавшая единство экономики страны. Кроме того, это служило мощным стимулом роста местничества, регионализма и республиканизма, что в свою очередь, ставило под вопрос сохранение единства союзного государства.



Вопрос о ценах был также в центре полемики по поводу решения Гайдара либерализовать их в конце 1991 г. По мнению одних, в этом вопросе он действовал слишком резко, отказавшись от поэтапного подхода, который оказался бы менее травматичным для населения. На что тот же Гайдар, определив резкое падение цен на нефть  после 1985 г. как убийственное для советской экономики, возразил, сказав, что его можно было бы упрекнуть скорее в обратном и что слишком сдержанные и робкие меры, предпринимавшиеся в предыдущие годы, и стали истинной причиной необходимости действовать резко и радикально перед лицом сложившейся драматической ситуации (интересно, что точно так же Горбачёв оправдывал радикализм своих реформ годами застоя).



Вопрос о ценах и их деформации вдохнул новую жизнь в дискуссию о реальных масштабах кризиса в странах бывшего социалистического лагеря после 1989-1991 гг. Аслунд, например, заметил, что, взяв за основу анализа советские экономические данные, был сбит с толку, не столько потому, что они были «дутые» (ошибка, которую возможно исправить), сколько в силу их научной недостоверности, поскольку они основывались на теоретически необоснованных ценах, на которые и опирались подсчеты. Действительно ли сократило национальный доход закрытие после 1991 г. признанных убыточными гигантские металлургических заводов и предприятий, производивших морально устаревшее, не нужное рынку оборудование? Естественно, вина за необходимость закрывать нерентабельные предприятия, что вело к потере рабочих мест, целиком ложилась на архаичную систему, которая вместо того, чтобы принимать меры по модернизации этих предприятий, искусственно поддерживала их постепенное устаревание. И вина эта неоспорима, как неоспорим экономический и моральный кризисы,  сопровождавшие и следовавшие за крахом системы. Действия по консервации отсталости чаще всего в убыток – абсурд с экономической точки зрения, вот почему закрытие подобных предприятий нужно однозначно воспринимать как позитивный шаг.


  1. Роль национального фактора в коллапсе системы

Выше я писал о том, что в конце 70-х годов Элен Каррер д`Анкос обращала внимание на роль, которую могло играть в кризисе СССР демографическое состояние отдельных наций, проживавших в этой стране. Однако Марк Бейсинджер в своём серьёзном исследовании утверждал, что более значимая роль принадлежала этническому и национальному факторам, чье давление начало ощущаться с 70-х годов. Всё же, как дали понять Марк Крэмер и Астрид Туминез, ни данные открывшихся архивов, ни ход процесса распада СССР не содержали подтверждения мнения этих исследователей. Напротив, в критический для СССР момент центральноазиатские республики (благоприятные с демографической точки зрения) совместно выступили за сохранение Союза. Против высказались только прибалтийские, демографически подобные республикам со славянским населением. В обоих случаях ключевой была проблема русской иммиграции, пугающая одинаково, скажем, и казахов, и латышей. Разной была лишь природа этого страха: в первом случае местные власти старались не раздражать «старшего брата» из боязни потерять обширные территории, населенные в основном этническими русскими; во втором – довлела озабоченность возможной потери контроля над своими республиками. Кроме того, по крайней мере при Брежневе, количество межнациональных конфликтов уменьшалось, подтверждая не только действенность репрессивных мер по их пресечению, но и эффективность уже упоминавшейся ассимиляции элит и городского населения. В этом отношении показательно, что ещё в начале 1987 г. межнациональные отношения занимали последнее место в списке проблем, беспокоивших Горбачёва, который искренне полагал, что национальный вопрос в СССР был в целом решен, хотя кое-где ещё оставались конфликтные зоны, требовавшие внимания властей.



Но если в вызревании и в развитии кризиса СССР национальный фактор играл несущественную роль, то в его коллапсе эта роль бесспорна. Вопрос в том: что же  подвигло к действию окраинные области страны, в частности западные и кавказские? По мнению Бейсинджера, ключевыми стали конъюнктура, человеческое поведение и ошибки власти. Как демонстрировали события в Казахстане конца 1986 г., а вслед за ними и то, что произошло в Узбекистане и Азербайджане, война, объявленная реформаторами коррупции, оказалась чреватой острейшими конфликтами. И в этом случае большая часть центральноазиатских элит, опасаясь покушения на их интересы, встала на сторону Москвы, как это случилось в 1991 г., когда они приняли сторону гарантировавших возврат к «прошлым лучшим временам» путчистов в расчете на ответное «снисходительное» отношение к их жизнедеятельности и освобождение от горбачёвской «моралистики». Провал этих расчетов оказался одним из определяющих элементов распада СССР.



Иной была ситуация с Прибалтикой и Кавказом. Многие аналитики и известные диссиденты, как, например, Буковский, отмечали безоглядность, с какой Горбачёв, будучи уверенным, что национальный вопрос решен в стране окончательно, стимулировал создание в этих регионах национальных фронтов в поддержку своей политики. Разговоры о роли Прибалтики, Западной Украины и Молдавии в истории Советского Союза всегда являлись напоминанием о грузе прошлого, о недооценке этого прошлого, характерной даже для элит, и, следовательно, о лжи, которая его подпитывала. К тому же постоянно подчеркивалось различие между национальными территориями, образовавшими СССР в результате Гражданской войны, и  теми, что были аннексированы в 1939 г., а также дестабилизирующая роль последних.



Особое внимание большинством исследователей уделялось тому, что даже в такой ситуации Москва отказалась от силовых методов для пресечения грозящего государству распада. Для Пихои показательным событием в этом отношении была нерешительность, продемонстрированная властью в 1987-1988 гг. перед лицом азербайджано-армянского конфликта из-за Нагорного Карабаха, и это при том, что в прошлом она депортировала целые народы за гораздо меньшие «грехи». Этим власть не только оставила «бурлить» этот локальный в сущности конфликт, но и подала сигнал всем тем, кто ждал момента действовать без страха получить мгновенный жесткий ответ на свои действия. Недвусмысленным подтверждением этого вывода могут служить данные, касающиеся количества жертв этнических конфликтов в перестроечные годы. Если волнения в Алма-Ате в конце 1986 г. закончились без случаев кровавого насилия, да и 1987 г. оставался в целом довольно спокойным, то в 1988 г. было зарегистрировано 95 убитых (все на Кавказе), а в 1989 г. уже 222 (примерно, половина на Кавказе, остальные в Центральной Азии). В 1990 г. только за первые два месяца в результате наведения «конституционного порядка» в Баку были убиты почти 350 человек. Это был последний случай, когда Москва решительно применила силу. По данным Академии наук,  в 1991 г. в стране полыхало порядка восьмидесяти межнациональных конфликтов и ещё столько же были готовы вспыхнуть в любую минуту. Однако количество жертв несколько снизилось и, скорее всего, страхом войны всех против всех можно было объяснить, почему на референдуме в марте 1991 г. почти 89% населения высказалось за сохранение Советского Союза. (Против, в очередной раз, высказалось население территорий, аннексированных в 1939 г., и большинство национальных автономий Кавказа.)



Все это подтверждало тезис об относительно мирной природе распада СССР. Изучая месяцы, ему предшествовавшие, исследователи выделили несколько основных, тесно переплетенных между собой факторов: опоздание, с каким Горбачёв начал переговоры о новом союзном договоре, объяснимое в том числе его нежеланием предоставить независимость республикам, которые вслед за прибалтийскими не были расположены подписывать договор, а также уже упомянутая недооценка им национального вопроса и пренебрежение, с каким он и его окружение относились к национализму (видимо, продиктованное нежеланием отождествлять себя с интересами русского национализма – путь противоположный тому, какой избрал в Белграде Милошевич и его сторонники); появление в руководстве страны группы, готовой пожертвовать всей империей, а не только завоеваниями 1939 г., и её победа над внешне более могущественными национал-коммунистическим блоком; августовский путч, который не только помешал подписанию нового договора, но и продемонстрировал невозможность использования силовых методов и убедил местные советские элиты в том, что единственное из спасение – республиканские «плоты», построенные из материала национальных требований и ожиданий; и, наконец, позиция основной, наряду с Россией, республики – Украины, руководство которой сразу же после провала путча решительно встало на путь независимости, нанеся окончательный удар по тому Союзу, в рождение которого внесла огромный вклад всеми своими революциями.


В итоге, и русский, и украинский вопросы оказались в эпицентре коллапса, подтверждая, что в рамках СССР – о чем хорошо знал тот же Сталин – так и не удастся решить первый и устраивающий всех образом систематизировать второй. Оба они в равной мере определили мирный характер распада СССР, принимая во внимание, что находящиеся у власти в этих двух наиболее крупных республиках руководящие группы вслед за союзным руководством отказались от силовых методов решения межреспубликанских проблем, что и было зафиксировано в договорах декабря 1991 г., заключенных между Россией, Украиной и Казахстаном. Этими же договорами подтверждалось взаимное уважение существующих границ между республиками и согласие на концентрацию атомного арсенала на территории России. Факт подписания этих договоров и вынудил Горбачёва заявить об окончании советского эксперимента.



Президент Украины Леонид Кравчук (слева второй сидит), Председатель Верховного Совета Республики Беларусь Станислав Шушкевич (слева третий сидит) и Президент Российской Федерации Борис Николаевич Ельцин (справа второй сидит) во время церемонии подписания Соглашения о ликвидации СССР и создании Содружества Независимых Государств. Правительственная резиденция Вискули в Национальном парке Беларуссии «Беловежская пуща».  8 декабря 1991 г. Фото: Ю. Иванов/ РИА Новости

  1. Заключение

Коллапс 1991 г. служит импульсом для глубокого осмысления вопроса о природе СССР, который, как мы видели, увлекает сегодня аналитиков, исследователей и всех тех, кто интересуется историей этой страны, начавшейся в 1917 г. Возможность, пусть и призрачная, того, что союзное государство смогло бы выжить, изменив себя, иными словами, согласившись на утрату некоторой части своей территории и отказавшись от экономической системы, основанной после 1917 г. на базе идеологии и доведенной до абсурда Сталиным в 1929-1933 гг., позволяет угадывать в качестве ахиллесовой пяты Советского Союза социально – экономическую систему, с которой страна идентифицировала себя с самого рождения.


Другими словами, импульс, заданный Лениным и Сталиным экономике нового государства, оказался нежизнеспособным в долгосрочной перспективе, поскольку в его основе лежал ложный теоретический посыл, что, впрочем, очень быстро поняли наиболее проницательные современники. Это, тем не менее, не исключало того, что социалистический выбор, сделанный в 1917 г., долгое время находил массовую поддержку в различных слоях населения страны. Правильность выбора они видели и в естественности победы 1945 г., хотя многие отказывались отождествлять его с колхозной системой. С этой точки зрения, советский случай отличен от отношения к этому выбору в Восточной Европе, включая территории, аннексированные в 1939 г., где он до сих пор воспринимается как дань в пользу иностранного захватчика.


То, что новые постсоветские государства являются по существу теми же республиками, что были основаны Лениным в 1922 г., а позже реорганизованы Сталиным, свидетельствует о том, что базовое решение национального вопроса было и впрямь довольно продуманным, и они, вероятно, согласились бы с реформой союзного государства, пусть не порывающей полностью с тем, что было сделано в предшествовавшие годы, но при условии, что речь в первую очередь пойдёт об отречении от советской социально-экономической системы.


Эволюция этих республик после 1991 г., выбор их лидеров, груз советского наследства – от демографического до нравственного, от интеллектуального до налогового (например, СССР не оставил своим преемникам никакого фискального аппарата) – поставили другие вопросы и дали пищу дискуссиям, которые относятся уже к истории новых постсоветских государств, и заниматься её проблемами должны уже другие исследователи.

Комментариев нет:

Отправить комментарий