среда, 4 марта 2015 г.

«Профиль»: У российского политического протеста очень небольшой кадровый резерв


Сводная численность чиновников муниципального, регионального и федерального уровня в России — около миллиона человек. Это не просто инертный слой, не заинтересованный в переменах, а группа, готовая защищать существующий порядок вещей: им есть что терять. Даже сейчас, когда многим объявили о сокращении зарплаты, которая и так «худеет» из-за того, что в правительстве деликатно называют «курсовыми колебаниями». При этом не нужно быть доктором политологии, чтобы понимать, что качество работы чиновников день ото дня снижается. Но других, как сказал когда-то Сталин о писателях, нет.



Выход Путина и Медведева на XII съезде профсоюза воров и педерастов «Жидиная Россия». 24.09.2011 


 «Российские чиновники ужасны, и их слишком много», — об этом говорят, вероятно, с тех пор, как первый дьяк уселся скрипеть пером за приказной стол. Любая волна перемен — будь то реформы Петра или преобразования Ельцина — начиналась с попытки или по крайней мере с обещания схватить за руку всех воров и за бороду всех лентяев, вытащить на свет божий, встряхнуть, сократить и заставить работать. Заканчивалось все, как правило, забвением первоначальных намерений и очередным ростом численности чиновничьей армии и ее аппетитов. Никому не нравятся чиновники, но карьера чиновника остается одной из самых привлекательных в стране. Попасть в привилегированную касту хочет большинство выпускников российских школ. В такие времена, как наши, это может быть связано не столько с желанием положить жизнь и талант на алтарь отечества, сколько с прагматичным пониманием: брать взятки лучше, чем их давать. В России сформировалась специфическая бюрократическая этика и даже особый чиновничий шарм. Госслужба — это символически насыщенная среда со своими маркерами престижа.


«Мягкая сила» этой среды чаще всего не принимается во внимание. А между тем известны случаи, когда даже непримиримые противники системы, оказавшись внутри, как минимум смягчались, а потом и просто становились ее частью. Хрестоматийна история первого президента России Бориса Ельцина. Областной чиновник, оказавшийся в центральном аппарате и, похоже, искренне пораженный циничным пиром спецраспределителей во время чумы всеобщего дефицита, построил свою политическую кампанию на критике бюрократии и призывах к отмене льгот. Но как только эта кампания увенчалась успехом и пришла пора строить собственный аппарат, непримиримая критика оказалась отвергнута и забыта. А когда дым эйфории рассеялся, оказалось, что и сама «демократическая революция» была чем-то вроде смены актерского состава в прежней пьесе. Управленцы, засидевшиеся во втором эшелоне и увидевшие шанс получить чуть ли не в личную собственность подконтрольный им кусок национального пирога, — вот кто оказался реальным бенефициаром 1991 года. Но при этом «смена состава» не была бы возможна без громадной социальной поддержки, а политические перемены не произошли, если бы не сформировалась сначала компактная, а потом все более обширная группа выходцев из управленческой среды, решивших, что смена режима лучше отвечает их интересам, чем его сохранение.


Лица «Жидиной России». Быдло и черножопые - опора путинизма. 


 Нынешняя ситуация кардинальным образом отличается. Социальная поддержка все ещё на стороне действующей власти — хотя и трудно предположить, как ландшафт будет выглядеть через полгода. Альтернативной элиты не видно. Возможно, это происходит потому, что в нынешней конфигурации российской власти не приняты никакие содержательные публичные высказывания, и как только «обет молчания» окажется нарушен, политическое пространство расцветет, как пустыня после дождя, — но пока оно больше напоминает вакуум. В этой ситуации явно избыточными выглядят усилия, которые власть бросает на противостояние одиночным попыткам кандидатов от оппозиции добиться избрания на отдельные региональные и муниципальные должности. Отказ от практики назначения «инакомыслящих» на высокие должности тоже едва ли оправдан с точки зрения чистого «охранительства».

В российской политической практике есть ряд случаев, когда политик, который позиционировал себя как довольно резкий и последовательный представитель оппозиции, оказавшись на достаточно высокой должности — например губернатора региона, — сам становился все более нейтральным, а потом и попросту лояльным исполнителем. Служебная машина и стол с телефонами имеют свою символическую власть даже над обладателями самых безупречных досье. Если же этой власти оказывалось недостаточно, система, как правило, сама отторгала чужака без каких-либо видимых административных или политических усилий, а чиновники из управления внутренней политики получали полное основание сказать: «Видите, мы ничего не имеем против вас и вашей политической платформы, но вы же просто не справляетесь».



ПЖиВ берёт массой. XII съезд. 


 Количественные характеристики российской оппозиции — например, на фоне миллионной армии чиновников — пока еще скромны. Число людей, которых она способна выставить в качестве кандидатов на выборах или конкурсах на замещение той или иной должности, так мало, что даже если произойдет «всеобщая мобилизация» несогласных и Кремль внезапно решит предоставить всем им возможность попробовать себя в деле, это все равно будет не слишком густая сеть отдельных эпизодов, не способных ничего изменить по существу. Нетрудно предположить, что даже в том случае, если такой эпизод замещения должности кандидатом от оппозиции произойдет на самом верхнем уровне федеральной власти, эффект в конце концов сведется к смене лиц и фамилий, но не устройства политической системы. Кто может быть уверен в том, что даже Михаил Ходорковский с его трагическим опытом будет так уж существенно отличаться в должности президента от Владимира Путина? Где гарантии, что правительство Алексея Навального не вызовет таких же ухмылок, как кабинет Дмитрия Медведева?

 Таких гарантий нет — в силу того, что российская политика остается политикой одиночек, а не институтов. В России нет не только конституционных инструментов, позволяющих обществу контролировать полновластие избранного им президента, но и политических машин, которые, с одной стороны, поддерживали своих лидеров и кандидатов, а с другой — имели бы возможность требовать от них исполнения определенных обязательств. Если бы такие машины существовали, кандидат от оппозиции был бы лишен возможности поддаться эбонитовому обаянию телефона с государственным гербом СССР (такие наверняка все ещё стоят в отдельных зданиях бывших обкомов). Но для появления этих машин политическое несогласие должно накопить определенную критическую массу. Политика должна стать интересна десяткам миллионов человек, а не нескольким тысячам активистов. Нынешнее правительство, которому теперь уже едва ли лестно слышать о себе, будто оно единственный в стране европеец, делает все для того, чтобы такой интерес поскорее возник.




Иван Сухов. Некритическая масса / Профиль 02.02.2015

Комментариев нет:

Отправить комментарий