воскресенье, 7 апреля 2013 г.

Йозеф Геббельс. Битва за Берлин. Глава VII. Травля и преследование ч.1



Травля и преследование (Часть 1)


Триумфальное шествие молодого национал-социалистического движения в столице империи теперь на время из-за вынесенного полицай-президиумом запрета партии резко и внезапно закончилось. Общественная деятельность партии была запрещена, организация разбита, пропаганда парализована, толпы попутчиков рассеяны на все четыре стороны, любой непосредственный контакт руководства с партийным товариществом прерван. Запрет партии проводился органами власти с каверзной строгостью. Он был вынесен не на основании республиканского закона, и поэтому невозможно было наказывать за отдельные нарушения большими денежными штрафами и тюремным заключением. Запрет базировался на происходящем еще из времен Фридриха Великого Всеобщем земском праве и по хорошо продуманным причинам мотивировался не политическими, а уголовно-правовыми аргументами. Он был назначен полицией, а не министерством и, вероятно, поэтому его было легче и безопаснее обходить, чем политический запрет, который, в общем, выносится с угрозой тяжелых политических наказаний. 

Начальник полиции Берлина
др. Бернхард Вайсс

Уже при самом запрете полицейское управление превысило свои полномочия очевидным способом. Это вынесло запрет для Берлина и для провинции Бранденбург, несмотря на то, что оно, по крайней мере, не имело никакого права выносить какие-то решения, касающиеся Бранденбурга. Начальник полиции мог в лучшем случае запретить партию в Берлине; и если в обосновании говорилось о том, что партия была виновна в уголовно-правовых правонарушениях, то и в этом случае, даже при условии, что это обвинение соответствовало фактам, запрет партии был законным только тогда, если дальнейшее существование партии непосредственно угрожало общественному спокойствию и безопасности. Однако это вовсе не принималось в расчет всерьез. Наши члены партии были атакованы политическими противниками и оборонялись. Они воспользовались при этом для себя самым примитивным правом, которое полагается каждому гражданину, правом самообороны. Наши люди никогда не были агрессорами, а всегда только атакованными. Нигде нельзя было сказать об эксцессах на нашей стороне. Мы пользовались грубой силой только тогда, когда защищали нашу жизнь и наше здоровье.

Кроме того, не было приведено и ни одного доказательства, что сама партия призывала к такому поведению или брала на себя ответственность за это; то, что каждый член партии защищался, когда это было необходимо, это просто разумелось само собой, и практически не имело ничего общего с партией самой по себе. Полицай-президиум, пожалуй, тоже вполне осознавал хрупкость и несостоятельность своей юридической аргументации при обосновании запрета. Мы сразу подали жалобу против запрета в верховном президиуме и в дальнейшем при высшем административном земельном суде. Но процесс по поводу запрета вследствие того, что полицай-президиум постоянно просил отсрочки для получения необходимого материала, тянулся в течение долгих лет и принял решение только тогда, когда запрет давно был снова отменен. Высший административный земельный суд земли подыскивал тогда ясную юридическую формулировку, которая оказалось бы уничтожающей, вероятно, для полицай-президиума, заявив, что сроки не были соблюдены и отсутствовала необходимая активная легитимация для возражения у жалобщика. Но уже сам факт, что полицай-президиум не смог предоставлять в распоряжение суда необходимый материал для процесса, был достаточным доказательством того, что запрет представлял собой партийный акт и имел очень мало общего с объективным исполнением служебных обязанностей.

Пока что, однако, этот запрет реализовывался против нас со всеми возможными издевательствами. Они намеревались полностью воспрепятствовать общественной деятельности партии и путем разрушения организации лишить ее также последних финансовых средств. Тогда мы еще не владели в Берлине партийной прессой. Пропагандистская работа движения состояла почти исключительно в проведении массовых собраний. Даже при самом широком толковании параграфов нельзя было запретить, чтобы в столице Империи под каким-либо именем кто-то агитировал за какое-либо мировоззрение. Все-таки была возможность созывать под другим именем собрания, на которых говорилось о национал-социализме. В первое время мы также пробовали это, скоро, однако, полицай-президиум приготовился к контрудару и запретил каждое собрание от случая к случаю под предлогом, что оно мешало бы общественному спокойствию и безопасности и его следует рассматривать как продолжение запрещенной организации. Это был очевидный произвол; но, все же, это не промахнулось мимо цели. Теперь невозможно было вообще публично обсуждать само понятие национал-социализм; полиция сразу вмешивалась, если о нем хотя бы издалека заходил разговор. Наша следующая попытка была направлена на то, чтобы позволить говорить, по крайней мере, нашим сидящим в парламенте депутатам перед берлинскими избирателями. Мне лично вскоре был назначен общий запрет публичных выступлений. На моем месте теперь выступал целый ряд парламентских представителей партии. Созывались массовые собрания, на которых говорили наши депутаты. Там занимали определенную позицию относительно актуальных вопросов политики и, естественно, не упускали возможности заклеймить методы преследования НСДАП берлинской полицией.

Запрет публичных выступлений нанес лично мне исключительно тяжелый удар. У меня не было никакой другой возможности поддерживать необходимый контакт с моими товарищами по партии. У нас еще не было прессы, где я мог бы агитировать пером. Все собрания, на которых я хотел говорить, запрещались. Если депутаты должны были выступать на наших собраниях, в последний момент на них тоже очень часто налагались запреты, и верный партийный коллектив вследствие этого приводился в постоянно растущую ярость и возмущение. Не столько то, что нас преследовали, сколько то, как именно и какими методами движение подавлялось и избивалось дубинками, вызывало в наших рядах настроение ненависти и гнева, что давало повод для самых больших опасений. Полицай-президиум, похоже, находил для себя удовольствие в запретах наших собраний всегда только в последний момент, очевидно, в прозрачном намерении лишить партию возможности своевременно уведомлять посетителей собрания о запрете. Большей частью сотни и тысячи отправлялись тогда в путь и наталкивались в помещении для собраний только на запертые двери и твердое оцепление полицейских. Это облегчало оплачиваемым шпионам и провокаторам подстрекать безрассудные и лишенные руководителей массы и подталкивать их к применению физической силы против полиции и политически инакомыслящих. Большей частью тогда от возмущенных человеческих масс отделялись маленькие группы, которые искали свое политическое удовольствие в том, чтобы двигаться на Курфюрстендамм и давать волю своей ярости пощечинами и порой избиениями случайных безобидных пешеходов с еврейской внешностью. Разумеется, это давало повод прессе самым демагогическим образом обвинять в этом партию, которая была запрещена и поэтому не имела никакой возможности хоть как-то повлиять на массы своих приверженцев. Среди общественности эхом разносились шум и крики евреев, которым якобы угрожала опасность. Во всей стране стремились создать впечатление, как будто бы посреди самого глубокого мира в Берлине каждый вечер устраивались погромы еврейского населения, как будто у НСДАП был тайный центр, систематически организовывавший такие эксцессы.

«Прекратить беспорядки на Курфюрстендамм!

Едва ли можно согласиться с тем, что хулиганства национал-социалистов на Курфюрстендамм станут привычным развлечением этих молодчиков. Берлинский запад принадлежит к представительным районам Берлина, его дискредитация в форме таких отвратительных, мерзких сцен создает Берлину самую дурную славу. Так как полиции теперь достаточно известно пристрастие носителей свастики к Курфюрстендамм, то она должна принимать решительные меры там не только после уже произошедших выходок, а проводить соответствующие меры уже заранее, в каждый день скандальных национал-социалистических собраний». Так писала Berliner Zeitung в полдень 13 мая 1927 года.

Вина за эти происшествия, если они вообще происходили на самом деле, была исключительно на полицай-президиуме. От него зависело предоставить нам возможность связаться с массами наших сторонников и успокаивающе повлиять на них. Но из-за того, что у нас во всех отношениях отобрали эту возможность, это привело, будь то вольно или невольно, к таким безобразным выходкам в политической борьбе, которые были неизбежным последствием такого образа действия. Вероятно, как раз не без удовольствия смотрели на то, что дела развивались именно таким образом. Не было достаточных причин и дальше оправдывать запрет партии перед общественностью. Стремились достать себе алиби. Общественность должна была указывать пальцами на нас. Это должно было обосновать мнение, что эта партия – это действительно только сборище преступных элементов, и власти только выполняли свой долг, если они препятствовали любой попытке её дальнейшего существования. Национал-социалистическое движение, как никакая другая партия, настроена на идею вождя. У нее вождь и его авторитет значат все. И это дело вождя держать партию в дисциплине или позволить ей утонуть в анархии. Если у партии отбирают ее руководителей и разрушают вместе с тем основу авторитета, который поддерживает её организацию, тогда делают массы безрассудными, и опрометчивые поступки тогда всегда являются последствием. Мы больше не могли влиять на массы. Массы становились мятежными, и тогда, в конце концов, нельзя было жаловаться на то, что они шагали к кровавым эксцессам.

Правящая система в Германии может быть, вообще и в целом, как бы абсурдно это ни звучало, благодарна национал-социалистическому движению за то, что оно есть. Ярость и возмущение по поводу последствий проводимой с 1918 года сумасбродной политики дани настолько велики в народе, что, не будь они усмирены и дисциплинированы нашим движением, они должны были бы в самый короткий срок столкнуть Германию в кровавую расправу. Национал-социалистическая агитация вовсе не ввела наш народ в катастрофу, как профессиональные политики катастроф снова и снова хотели бы заставить верить. Мы только своевременно и правильно разглядели катастрофу и из наших представлений о хаотичном состоянии в Германии никогда не делали тайны. Политик катастрофы – не тот, кто называет катастрофу катастрофой, а тот, кто является ее причиной. А в этом нас на самом деле уж точно никак нельзя было бы обвинить. Мы никогда еще не принимали участия в правительственной коалиции. Все время, пока движение вообще существовало, мы находились в оппозиции и самым серьезным и беспощадным образом боролись с правительственным курсом немецкой политики. Мы с самого начала прогнозировали последствия, которые во все более отчетливых контурах начали проявляться теперь на политическом горизонте.

Наши убеждения были настолько естественны и неизбежны, что массы в растущей мере проявляли к ним симпатии. До тех пор пока мы удерживали натиск народа против политики дани в руках и тем самым строго его дисциплинировали, по крайней мере, не было опасности, что волны возмущения в больше не усмиряемых формах ударят по господствующему режиму. Без сомнения, национал-социалистическая агитация была и оратором народной нужды. Но до тех пор, пока ей предоставляют свободу действий, народную ярость можно контролировать и тем самым гарантировать уверенность в том, что она будет выражаться в законных и терпимых методах.

Если у народа отбирают представителей и переводчиков его страданий, то этим открывают нараспашку двери анархии; так как не мы высказываем самый радикальный и самый бесцеремонный приговор о господствующем режиме. Радикальнее и беспощаднее, чем мы, думают сами массы, думает маленький человек из народа, который не научился правильно употреблять слова, который не скрывает своих намерений, а его растущая ярость выражается в постоянно все более острой форме. Национал-социалистическая агитация – это в какой-то мере защитный клапан для правящего слоя. Благодаря этому защитному клапану у возмущения масс есть возможность стока. Если его заткнуть, то ярость и ненависть отгоняются назад в сами массы и забурлят здесь в неконтролируемых волнениях. Политическая критика всегда будет руководствоваться ошибками критикуемой системы. Если ошибки легкой природы и нельзя отказать в доброй воле тому, кто их делает, тогда критика всегда проходит в культурных и корректных формах. Если ошибки, однако, принципиального рода, они грозят подлинному фундаменту государственного строения, и, сверх того, есть еще повод для подозрений, что те, кто их совершают, вовсе не люди доброй воли, а наоборот всегда ставят свою собственную дорогую персону выше государства и общих интересов, тогда критика также станет массивнее и безудержнее. Радикализм агитации всегда находится в непосредственном соотношении к радикализму, которым грешит правящая система. Если сделанные ошибки настолько роковые, что они угрожают в конечном счете столкнуть народ и экономику, всю государственную культуру в пропасть, тогда оппозиция больше не может довольствоваться тем, что разоблачает симптомы болезни и требует ее устранения, тогда оппозиция должна атаковать уже саму систему. В действительности, она тогда настолько радикальна, насколько она добирается до корневой сути ошибок и насколько стремится в корне устранить эти ошибки.

До запрета партии мы твердо держали в руках массы наших сторонников. Полицай-президиум имел возможность очень пристально наблюдать за партией при организации и пропаганде. За каждым партийно-политическим эксцессом могло сразу и непосредственно последовать наказание. Теперь после запрета это изменилось. Сама партия больше не существовала, ее организация была разбита, больше нельзя было правомочно возлагать ответственность на руководителей партии за то, что происходило от ее имени, так как их лишили всякой возможности воздействия на своих сторонников. Теперь я был частным лицом и совершенно не собирался брать на себя ответственность за те дурные сопутствующие явления в политической борьбе, которые вызвал полицай-президиум своими постоянно повторяющимися придирками. К этому еще добавлялось то, что еврейская желтая пресса, кажется, с особенным удовольствием принялась все больше ругать меня лично, зная, что у меня теперь больше не было возможности защититься от нападок политического и частного рода, пожалуй, в надежде, что массы, с которыми я потерял всякий контакт, отдалятся в результате этого от движения и от меня, и откроют тем самым доступ хитрым демагогическим нашептываниям, прежде всего, коммунистических шпионов. Тогда я впервые узнал, что значит быть избранным любимцем еврейской прессы. Не было больше совсем ничего, в чем меня не упрекали бы; и, так сказать, все было просто высосано из пальца. У меня, разумеется, не было ни желания, ни времени вообще предпринимать что-то против этого. Непосвященный иногда спрашивает себя, почему же национал-социалистические руководители только так редко противодействуют еврейской клевете средствами законов. Можно ведь послать желтой прессе опровержения, можно предъявить им иск за оскорбление, можно привлечь их к суду.

Однако это легче сказать, чем сделать. Такая ложь появляется в какой-то берлинской газете, потом она делает круг по сотне и сотне зависимых от нее провинциальных газет. Каждая отдельная провинциальная газета привязывает к этому свой собственный комментарий, и если однажды начать заниматься опровержениями, то больше никогда не доберешься до конца. И как раз этого и хочет добиться еврейская пресса. Так как в изобретении клеветы еврей, которого уже Шопенгауэр назвал мастером лжи, неистощим. Едва ли исправили сегодня ложное сообщение, как завтра его сменяет новое, и пока вы боретесь против второй лжи, кто мешает такой рептилии прессы изобрести послезавтра третью. И вообще только идти судиться? Разве национал-социалистические вожди существуют только для того, чтобы драться с еврейскими клеветниками перед судьей по уголовным делам? Прокуратура во всех случаях отказывает во вмешательстве в нашу пользу из-за недостатка общественного интереса. Нас наставляют подавать частный иск. Это стоит много времени и еще больших денег. Нужно потратить всю жизнь и гигантское состояние, чтобы восстановить свою репутацию перед судами республики против еврейских чернильных пачкунов.

Такой процесс заставляет себя ждать тогда, по меньшей мере, полгода, а часто даже еще дольше. За это время общественность давно забыла о предмете процесса; еврейский пачкун тогда просто заявляет перед судом, что он сам пал жертвой ошибки, и отделывается большей частью штрафом в размере от пятидесяти до семидесяти марок; и даже эту сумму ему, естественно, очень охотно компенсирует издательство. Но сама газета на следующий день печатает заметку о процессе, из которой ничего не подозревающий читатель должен узнать, что еврейский лжец был абсолютно прав, что, пожалуй, кое-что правдивое в клевете должно было быть, раз уж суд присудил подсудимому такое снисходительное наказание. И еврейская пресса, собственно, достигла этим всего, чего она хотела достигнуть. Она сначала дискредитировала и испачкала честь политического противника перед общественностью; она украла у него время и деньги. Она делает из поражения перед судом победу, и иногда не имеющий чутья судья помогает клеветнику еще и в том, что он через признание соблюдения правомочных интересов вообще выкрутится безнаказанно. Для противодействия личной клевете со стороны еврейской прессой это не пригодные средства. Человек общественной жизни должен отдавать себе отчет, что, если он наступает на хвост преступной политике, она очень скоро начнет защищать себя по рецепту «Держите вора!» и теперь с помощью личной клеветы попытается восполнить недостаток убедительных объективных доказательств. Поэтому он должен окружить себя толстой кожей, должен быть очень равнодушен к еврейской лжи и, прежде всего, в те времена, когда он готовится к тяжелым политическим ударам, сохранять холодную кровь и спокойные нервы. Он должен знать, что каждый раз, когда он становится опасен врагу, этот враг атакует его лично. Тогда он никогда не испытает неприятных неожиданностей. Наоборот! Он будет в конечном итоге даже радоваться тому, что его ругает и позорит желтая пресса, потому что для него это самое неопровержимое доказательство того, что он на верном пути, и нанес удар по врагу в уязвимое место.

Только с большим трудом смог я прийти к этой стоической точке зрения. В первое время моей деятельности в Берлине мне пришлось очень много страдать от нападок прессы. Я воспринимал все это слишком серьезно и часто был в отчаянии от того, что у меня очевидно не было возможности сохранить в политической борьбе мою личную честь незапятнанной. Со временем я стал совсем по-другому смотреть на это. Прежде всего, избыток нападок в прессе убил во мне всяческую чувствительность к ним. Если я знал или предвидел, что пресса поносила меня лично, я неделями не брал в руки еврейские газеты и сохранил вследствие этого свой спокойный рассудок и холодную решимость. Если прочитать все это вранье спустя несколько недель после того, как оно было напечатано, тогда оно сразу же теряет всякое значение. Тогда можно увидеть, насколько мелочна и бесцельна вся эта суета; и, прежде всего, при этом постепенно также вырабатывается способность разгадывать истинную подоплеку таких кампаний в прессе.

Сегодня в Германии вообще есть только две возможности стать известным: нужно либо, с позволения сказать, до невозможного пресмыкаться перед евреем, либо бороться с ним беспощадно и со всей остротой. В то время как первая возможность подходит только для демократических цивилизованных литераторов и охочих на карьеру акробатов образа мыслей, мы, национал-социалисты, решились на вторую возможность. И это решение также должно реализовываться со всей последовательностью. Нам до сегодняшнего дня не приходилось жаловаться на успех. Еврей от своего бессмысленного страха перед нашими постоянными массивными атаками потерял, в конце концов, весь свой спокойный рассудок. Он, если доходит до серьезного конфликта, все же, просто дурак. Иногда, прежде всего, в кругах немецких интеллектуалов переоценивают так называемую дальновидность, ум и интеллектуальную остроту еврея. Еврей всегда ясно судит только тогда, когда он владеет всеми средствами поддержания власти. Если политический противник противится ему жестко и непреклонно, и не оставляет сомнений в том, что это теперь борьба не на жизнь, а на смерть, тогда еврей в тот же момент утрачивает весь свой холодный и трезвый рассудок. Он, и это представляет, пожалуй, главный признак его характера, до самой своей глубины проникнут чувством собственной неполноценности. Можно было обозначить еврея даже как воплощенный вытесненный комплекс неполноценности. Потому также его нельзя поразить глубже иначе, как обозначить его настоящую сущность. Назови его подлецом, оборванцем, лжецом, преступником, бандитом и убийцей. Это едва ли коснется его внутри. Но посмотри на него некоторое время резко и затем скажи ему: – Вы, пожалуй, еврей! И ты заметишь с удивлением, каким неуверенным, каким смущенным и сознающим свою вину он станет в то же самое мгновение. Здесь также кроется объяснение того, почему знаменитые евреи снова и снова беспокоят судью по уголовным делам, если их называют евреями. Ни одному немцу никогда не пришло бы на ум жаловаться на то, что его назвали немцем; так как немец чувствует в принадлежности к своей народности всегда только честь, но никогда стыд. Еврей жалуется, если его называют евреем, так как он в последнем уголке своего сердца убежден в том, что это что-то пренебрежительное и что не может быть худшего оскорбления, чем быть названым так.

Мы никогда не занимались много противодействием еврейской клевете. Мы знали, что на нас клеветали. Мы своевременно ориентировались на это и видели нашу задачу не в опровержении отдельной лжи, а скорее в том, чтобы поколебать правдивость еврейской желтой прессы самой по себе. И это нам также удалось в течение лет в самой полной мере. Если спокойно предоставить ложь самой себе, то она скоро выдохнется в своем собственном перенапряжении. Еврей, в конце концов, от отчаяния изобретает такую ужасную клевету и подлость, что даже самый доверчивый образованный обыватель больше не клюнет на это. Они лгут! Они лгут! С этим боевым призывом мы сопротивлялись еврейской канонаде грязи. Тут и там мы позволяли себе извлечь из всего клеветнического мусора отдельную ложь, на примере которой мы могли осязаемо подтвердить пошлость и низость желтой прессы. И мы из этого тогда делали вывод: не верьте им ни в чем! Они лгут, так как они должны лгать, и они должны лгать, так как они не могут выдвинуть никаких других доводов. Это выглядит прямо-таки гротескно и вызывает тошноту, когда еврейский грязный листок утверждает, что видит свою моральную задачу в том, чтобы вынюхивать в частной жизни национал-социалистических руководителей с целью разыскать там какое-либо темное пятно. В действительности, раса, которая взвалила на себя поистине атлантов груз вины и преступлений на протяжении уже двух тысяч лет, и, прежде всего, по отношению к немецкому народу, не обладает никаким мандатом, чтобы среди благонравных людей выступать за очищение общественной жизни. Прежде всего, вопрос вовсе не в том, провинился ли в чем-то тот или иной национал-социалистический руководитель. Вопрос исключительно в том, кто привел немецкий народ к неописуемой беде, кто вымостил путь к этой беде фразами и лживыми обещаниями и в конце, сложив руки, смотрел на то, как всей нации угрожало утонуть в хаосе. Если этот вопрос решен и обвиняемые привлечены к ответственности, тогда можно было бы и исследовать, где мы совершили ошибки.

Здесь нельзя молча обойти ту трусливую бесхарактерность, с которой буржуазная пресса вплоть до сегодняшнего дня беспрекословно склоняется перед бесстыдными журналистскими делишками еврейских платных авторов. Буржуазная пресса в иных случаях всегда реагирует быстро, когда нужно всыпать национальному политику или заклеймить так называемые безобразия национал-социалистической прессы. Зато перед еврейской желтой прессой она напротив полна непонятного, буквально безответственного великодушия. Они боятся публицистической остроты и бесцеремонности желтой прессы. Очевидно, у них нет желания продвинуться в опасную зону. По отношению к еврею они полны непреодолимого чувства неполноценности и испробуют все возможности, чтобы жить с ним в хорошем мире. Если буржуазная пресса однажды наберется смелости, чтобы высказать хотя бы мягко порицающее слово против еврейских клеветников, это уже значит очень много. Большей частью она остается в серьезном спокойствии и аристократическом молчании и удаляется в безопасность слова: Тот, кто хватает грязь, запачкается!

Текст к плакату 1:

Доктор Геббельс выступает на открытом предвыборном собрании национал-социалистических депутатов в четверг, 30 июня 1927 года, вечером в 8¼ ч. в зале Хоэнцоллерфестзаль, Шарлоттенбург, Берлинер штрассе, 105 на тему: Жизнь в красоте и чести.

Текст к плакату 2:

Немецкие соотечественники! Приходите на большое общественное предвыборное собрание в четверг, 1 сентября 1927 года, вечером в 8¼ ч., в Виктория-Гартен, Берлин-Вильмерсдорф, Вильгельмсавеню, 114. Национал-социалистический депутат Рейхстага граф Рефентлов выступает на тему: Внешняя, внутренняя и самая внутренняя политика.

Текст к плакату 3:

Национал-социалист депутат Рейхстага Ганс Дитрих (Франкония) выступает на большом общественном предвыборном собрании в пятницу, 30 сентября, вечером в 8 ч., в зале Шварц Фестзаль, Лихтендорф, Мёллендорфштрассе, 25-26, на тему: Вельс, Тельман или Гитлер!

Свободное высказывание! / вход с 7. 30 / взнос для покрытия издержек 30 пфеннигов / для безработных 10 пфеннигов

Комментариев нет:

Отправить комментарий