воскресенье, 17 марта 2013 г.

Йозеф Геббельс "Битва за Берлин". Глава V. Кровавый подъём ч. 1



Кровавый подъём (часть 1)


Террор как средство политической борьбы был совершенно неизвестен перед появлением марксизма. Только за социал-демократией сохранялось право применять его для воплощения своих политических идей. Социал-демократия – это первая партийно-политическая организация марксистской идеологии классовой борьбы. Она стоит на почве пацифизма. Это, однако, не мешает ей пропагандировать самую кровавую идею гражданской войны в собственной стране. Когда социал-демократия впервые вышла на политическую сцену, ей противостояло прочное буржуазное классовое государство. Парламентские партии уже приняли прочную, даже закостеневшую форму, и казалось невозможным сблизиться с массами парламентско-демократическим путем. Если бы буржуазия с самого начала распознала марксистскую опасность и боролась бы не только с ее симптомами, но и с причиной, тогда марксизм не мог бы завоевать существенного числа сторонников в Германии. Немецкий рабочий по своей природе и склонности не мыслит ни интернационалистски, ни пацифистски. Он ведь тоже сын национального, сильного немецкого народа. Только потому, что марксизм учил его, что диктатуру пролетариата можно достичь исключительно путем пацифистского интернационализма, немецкий рабочий смирился с этой на самом деле чуждой ему идеологией. Социал-демократия вовсе не была демократической в ее истоках, как уверяло, пожалуй, ее название. Во время ее нахождения в оппозиции она стремилась точно к тем же целям и точно теми же средствами как сегодня коммунизм; и только после биржевого бунта в ноябре 1918, когда она твердо получила в свои руки власть и могла закрепиться в ней парламентскими средствами, она внезапно стала демократической.

Но её прошлое доказывало точную противоположность. Там речь шла о крови и гражданской войне, о терроре и классовой борьбе, там хотели прижать к стенке капиталистические партии, там не уставали осквернять идеалы нации и дерзко и самонадеянно насмехаться над великим прошлым немецкого народа. Бесцеремонно боролись они с буржуазным государством с целью соорудить диктатуру пролетариата на его обломках. В этой борьбе партийно-политический террор сыграл решающую роль. Он применялся без всяких опасений, в уверенности, что у буржуазных партий не было ни малейшей возможности защищаться от него своими силами. Им не оставалось ничего другого, кроме как противостоять этой угрожающей анархии средствами государства в виде полиции и армии; и они тоже представляли собой для социал-демократии перед войной послушный объект подлой и низкой травли и клеветы.

Лейтенант гвардии, каска с шишаком, жестокий, бездарный полицейский, армия на службе капитализма, подавляла духовное движение, в этих границах распространялись постоянные хамские грубости марксистской прессы, которую императорская Германию беспрекословно терпела. Вина буржуазии была в том, что марксизм такими способами мог обгрызать и подтачивать фундамент государства, не опасаясь помех со стороны государства даже в случае явно преступного поведения. Государственное руководство исходило из той точки зрения, что нужно марксизм предоставить самому себе; в случае реальной опасности социал-демократия не сможет игнорировать требования нации. Политическая буржуазия систематически пребывала в этой иллюзии и поддерживала ее. И только так можно понимать, что последний представитель императорской Германии в судьбоносный час со словами: "Я больше не знаю партий, я знаю только лишь немцев!" протянул руку для создания союза профессиональным изменникам родины и этим самым роковым способом распахнул перед марксистской анархией все двери даже во время войны. Собственно, в тот пагубный день, так как Шайдеманн был назначен имперским государственным секретарем, история монархической Германии уже заканчивалась. Шестидесятилетняя низкая и безответственная партийная травля продемонстрировала тем самым успех, что старая Германия рухнула, и социал-демократия спустилась с баррикад и вступила в кабинеты государственных учреждений.

С тех пор умеренный марксизм изменил свою тактику. Из окровавленных революционеров, которые организовали революцию до крушения старой империи под колпаком якобинцев, теперь сразу появились состоятельные, жирные политические буржуа во фраке и цилиндре. Прежде они пели «Интернационал», а теперь объявили «Песнь немцев» национальным гимном. Они очень быстро научились умело двигаться по парламентско-дипломатическому паркету; но у них и близко не было намерений отказаться от своих настоящих целей. Социал-демократия вечно останется тем, чем она была всегда. Самое большее она согласится временно сменить ее партийно-политическую тактику и поменять средства, которые она применяет в ежедневной борьбе. До тех пор пока она сидит во власти, она будет присягать спокойствию и порядку и требовать от ограниченного разума подданных уважать авторитет государства. Но в тот же момент, когда она будет отстранена от власти, она снова вернется в оппозицию, и методы, с которыми она тогда будет бороться с правительством, ни на йоту не будут отличаться от тех, которыми она пользовалась до войны.

Государственная идея, за которой она сегодня скрывается ханжески и лицемерно, для нее только предлог. Государство для марксистского партийного функционера – всегда только социал-демократическая партия. Она идентифицирует свои партийно-эгоистичные интересы с интересами всего государства, и если такой диванный стратег говорит о "защите республики", то он имеет в виду только его партийный загон, который он хочет с помощью государственных законов вывести из-под огня общественной критики. Марксизм никогда не менялся, и он также никогда не изменится. Какова его настоящая суть всегда проявляется, когда молодое политическое движение встает против него и объявляет ему борьбу. Тогда и в социал-демократической партии внезапно просыпается ее старое прошлое, и те же средства борьбы, которые она лицемерно отвергает у своего политического противника и воспринимает их с пренебрежением, ей как раз подходят, чтобы бесцеремонно применить их именно против этого противника.

Терроризм вырос вместе с социал-демократией; и пока в Германии ещё есть марксистская организация, он больше не исчезнет с политического поля боя. Но если марксизм беспощадно пользуется партийно-политическим террором, то его политический противник никогда не может с самого начала заявить, что он сам отказывается от применения любой грубой силы, в том числе и для самозащиты. Потому что тем самым он окажется полностью в руках произвола марксистского террора. Это на длительный срок становится тем более невыносимым, что марксизм с 1918 года прочно сидит в учреждениях и органах власти и имеет поэтому возможность дать вторую, намного более опасную сторону партийно-политическому террору; так как теперь не только банды боевиков коммунизма на открытой улице насилием подавляют любое проявление национального мышления и всякое противостоящее коммунизму мнение, но и на другой стороне государственные учреждения и органы власти им при этом послушно оказывают вспомогательные услуги. Результат состоит в том, что вместе с тем немецкий образ мыслей беззащитно отдан террору улицы и администрации.

Как часто нам приходилось испытывать, как наши штурмовики, которые воспользовались только самым примитивным правом самообороны, которое принадлежит каждому человеку, представали перед судом и были осуждены как нарушители общественного порядка на тяжёлые тюремные наказания. Можно понять, что при этих обстоятельствах возмущение в национальной оппозиции на длительный срок растет до точки кипения. У национальной Германии отбирают оружие, которым она могла сама защищаться от террора. Полиция отказывает ей в полагающейся по гражданскому праву защите жизни и здоровья; и если миролюбивый человек, наконец, от последнего отчаяния защищает свою жизнь голыми кулаками, то его к тому же ещё и тянут к судье. Никакой объективно воспринимающий человек не может сомневаться в том, что марксистская пресса не владеет мандатом на то, чтобы бороться против национал-социализма с принципом спокойствия и порядка. Марксизм против каждого неудобного мнения действует методами террора; только, где это мнение защищается, желтая пресса зовет судью по уголовным делам – по давно известному методу: "Держите вора!". Затем стремятся заставить общественность поверить, что национал-социализм якобы угрожает спокойствию и безопасности, он несет раздор и ненависть в классы и сословия, и поэтому его вообще невозможно оценивать политически, с ним должен разбираться только прокурор.

Дело будущего национально-сознательного государственного руководства однажды снова провозгласить самое примитивное право самообороны для немецкой Германии. Сегодня это выглядит так, что каждый, кто еще решается открыто выступить за немецкую самобытность, получает клеймо политического изгоя; марксистский субъект из одного этого выводит уже только для себя право или даже обязанность нападать на носителя такого образа мыслей с кинжалом и револьвером. Намерения, которые марксизм преследует при этой тактике, вполне понятны. Он знает, что его власть основывается преимущественно на владении улицей. До тех пор пока он мог требовать только для себя мандата вести массы и вынуждать по своему усмотрению принимать политические решения под давлением улицы, у него не было причин выступать кровавыми средствами против буржуазных партий, которые все проглатывали молча. Но когда появилось национал-социалистическое движение и использовало для себя то право, на которое марксизм претендовал как на свою постоянную привилегию, социал-демократия и КПГ были вынуждены бороться против этого методами террора. Против подкрепленного логикой националистического мировоззрения им не хватало умственных аргументов, и тогда кинжал, револьвер и резиновая дубинка, в конце концов, должны были заменить этот недостаток.

Буржуазные партии все ещё живут в глубоком заблуждении, что якобы существует какое-то принципиальное различие между социал-демократией и коммунизмом. Они руководствуются стремлением дерадикализировать социал-демократию, и включить ее в государственно-политическую ответственность. Это бессмысленно и бесцельно, непригодная попытка с непригодным объектом. Социал-демократия будет до тех пор ответственно стоять на стороне государства, пока она владеет этим государством. Но стоит ей утратить свое право участия в принятии политических решений, то она наплюет на государственный авторитет и попытается помешать спокойствию и порядку террористическими средствами и таким образом привести враждебное ей правительство к падению. Трусость буржуазных партий по отношению к марксизму беспрецедентна в партийной истории всего мира. У буржуазных партий больше нет никакой силы, чтобы мобилизовать народ и двигать массы. Буржуа будет готов, если припечет, голосовать за свою партию; но ничто не сможет побудить его к тому, чтобы он ради своей партии и ее политических целей вышел на улицу.

Иначе обстоит дело с национал-социализмом. Он с самого начала не сражался в парламентах. Он с самого начала пользовался современными средствами пропаганды: листовки, плакаты, массовые собрания, уличные демонстрации. При этом ему очень скоро пришлось столкнуться с марксизмом. Неизбежно возникла необходимость вызвать его на борьбу; и нам, в конце концов, ничего другого не оставалось, кроме как воспользоваться теми же средствами, которые применял марксизм, если мы хотели успешно довести борьбу до конца. У национал-социалистического движения не было повода, чтобы по собственному почину начинать с партийно-политического террора. Его целью было завоевать массы, и оно чувствовало себя так уверенно в своем собственном праве, что оно могло с чистой совести отказаться от любого насилия. Применение силы стало необходимым только тогда, когда другие применили силу против него самого. И как раз это случилось; прежде всего, в течение тех лет, когда национал-социалистическое движение было ещё малочисленным, и противник мог надеяться, что сможет утопить его истоки в крови, когда его приверженцев избивали на улицах, полагая, что смогут тем самым взорвать движение изнутри и разобщить его. Марксизм намеревался теми самыми средствами, которые он до сих пор с таким большим успехом применял против буржуазных партий, поставить на колени теперь и национал-социализм.

Но в этом он полностью просчитался. Национал-социализм с самого начала правильно распознал марксизм как принцип. Ему также было совершенно ясно, что марксизм при первой угрожающей ему опасности снова применил бы старые, популярные для него средства грубой силы; поэтому он должен был также со своей стороны, решиться, наконец, на применение таких же средств. Путь национал-социалистического движения отмечен следами крови. Но вина за пролитую кровь падает не на партию, а на те организации, которые сделали террор политическим принципом и десятилетиями действовали по этому принципу. Марксизм уже воспринимает как дерзкое незаконное притязание, если какая-то немарксистская партия вообще апеллирует к массам, вообще устраивает народные собрания, вообще выходит на улицу. Массы, народ, улица являются, как хотел бы заставить поверить марксизм, бесспорными привилегиями социал-демократии и коммунизма. Парламент и промышленные объединения предоставляют другим партиям. Но народ должен принадлежать марксизму.

Теперь национал-социализм обращается как раз к этому народу. Он апеллирует к человеку улицы, он говорит его языком, говорит о нужде и притеснениях, которые угнетают его, дело народа делает своим делом в надежде, что народ тоже сделал бы его дело народным. И в тот же самый момент в этом возникает угрожающая опасность для марксизма. Тем самым национал-социализм коснулся раны социал-демократии и коммунизма и атаковал их на той позиции, где они могут быть разбиты. Социал-демократия прошла через Закон о социалистах и при этом получила опыт, что нельзя на длительный срок подавить духовное движение чисто механическими средствами. Наоборот, что насилие всегда порождает насилие, и что чем жестче будет давление, тем жестче будет и противодействие. Это не признак ума совсем молчать о революционной позиции, если социал-демократия снова и снова делает попытки противостоять национал-социализму средствами государственного подавления. Это характеризует всю ее лицемерную лживость, если она при этом хочет представить национал-социализм как нарушителя общественного спокойствия. Эта попытка также всюду и всегда оканчивалась бы жалким провалом, если бы буржуазная пресса с самого начала была бы правдивой и отказалась бы оказывать услуги марксизму в его непростительном и преступном поведении. Тем не менее, буржуазная пресса совершенно соответствует характеру или скорее бесхарактерности стоящих за нею парламентскими группировок. Там хотят мира ради мира. Десятилетиями там беспрекословно склонялись перед марксизмом и его террористическими требованиями. Теперь они приучены к этому искривленному положению. Буржуазные партии намереваются жить дружно с марксизмом, не думая о том, что марксизм только тогда будет готов поддерживать гражданский мир, заключенный им с буржуазией, если ему во всем предоставят все права и полную свободу действий.

Национал-социалистическое движение отказывается от этого гнилого компромисса. Оно открыто и резко объявило марксизму борьбу не на жизнь, а на смерть. Уже скоро поле, на котором решалась эта борьба, было усеяно кровавыми жертвами; и здесь нужно констатировать, что у буржуазного общественного мнения везде и повсюду не хватало необходимого гражданского мужества, чтобы безоговорочно встать на сторону объективного права, которое в случае успеха, в конце концов, должно было помочь также и ему самому. Общественное мнение молчит, если на улицах убивают национал-социалистических штурмовиков.

Отделываются несколькими строками в каком-то забытом углу на газетной странице. Такое сообщение не сопровождается никаким комментарием. Действуют так, как будто бы так и должно было быть. Марксистские газеты большей частью вообще ничего об этом не пишут. Они систематически умалчивают обо всем, что изобличает их собственные организации; и если они из-за неудобных обстоятельств и вынуждены что-то сказать, то они извращают реальную ситуацию до полной противоположности, превращают нападавшего в жертву, а жертву в нападавшего, кричат благим матом, призывают к вмешательству государственной власти, мобилизуют общественное мнение против национал-социализма и возмущаются против партийно-политического террора, который они сами сначала изобрели и ввели в политику. И если кто-то хоть пальцем тронет какого-то марксистского убийцу, то вся пресса заревет от ярости и возмущения. Национал-социалисты представляются как подлые кровавые подстрекатели и убийцы рабочих, на них клевещут, что они из одного лишь желания кровопролития бьют и стреляют безобидных пешеходов.

У буржуазных газет обычно для такой чудовищности остается только утонченное молчание. Они красноречивы в передовых статьях и комментариях, если марксистский хулиган пострадает при защите от его кровавого террора. О национал-социалистах, однако, никогда и нигде не говорится ничего хорошего. Это в особенно опустошительных формах воздействует в самих пролетарских массах; так как вследствие того, что с национал-социализмом с самого начала обращаются как с чем-то второразрядным, что его клеймят как подонков рода человеческого, в народе укореняется мнение, что это движение вообще не стоит оценивать по правовым меркам. Любое беззаконие, которое в другом месте посчитали бы вызывающим и возмутительным, здесь становится правом и справедливостью. Разве коммунистический хулиган, настоящая профессия которого состоит в политических убийствах, вследствие этого не должен почувствовать себя прямо-таки призванным поддаться своим неукротимым кровавым инстинктам? Он знает с самого начала: пресса промолчит, общественное мнение признает его правоту. Если он и предстанет перед судом, то самое большее как свидетель, и даже при самом худшем исходе он получит за незаконное хранение оружия, вероятно, несколько месяцев тюрьмы, от которых его избавят с учетом смягчающих обстоятельств в порядке помилования.

Слово о "политических детях" все ещё возникает в общественном мнении. Там привыкли к тому, чтобы не принимать коммунизм всерьез. В его кровавых эксцессах видят только случайные промахи и проявляют к этому широкое понимание и сочувствие. Когда коммунистическая пресса призывает к кровавой гражданской войне, они закрывают оба глаза, а для нанятого чекиста, который в ночной тьме трусливо застрелит национал-социалистического штурмовика, у них всегда открыто сердце. Они обхаживают его с той же заботливой добротой, с которой в сенсационной прессе обычно обращаются с преступником нравственности или с массовым убийцей. Штурмовик является потерпевшим при этом безответственном поведении. Он чувствует себя жертвой трусливой кровавой травли, которую безнаказанно ведут против него, только лишь как человек вне закона политической жизни. Можно насмехаться над ним и клеветать на него, оплевывать и терроризировать, избить до крови и застрелить. Ни одна ворона после этого не каркнет. У собственной партии нет возможности предоставить ему защиту. Государственные власти отказывают ему в защите, пресса поддерживает не его, а его противников, а общественное мнение чувствует совершенно правомерным, что его прогоняют с улиц. Если бы национал-социализм был когда-нибудь хотя бы в малой степени виновен в тех насилиях и убийствах, в которых его обвиняет коммунизм, органы власти давно искоренили бы его подчистую.

Зато коммунизм охраняют и защищают. На него смотрят одним смеющимся и одним плачущим глазом. В конце концов, он борется против движения, которое ненавистно всем и враждебно всем, которое всеми воспринимается как надоедливый и неудобный конкурент. Как полагают ответственные лица, государственные учреждения не могли бы бороться с ними с тем же успехом, как это практически происходит на улице. Эта ужасная безответственность должна была отразиться, прежде всего, в Берлине со страшными и тяжелыми последствиями. Этот четырехмиллионный город предоставляет самое удобное убежище для избегающих света дня политических элементов. Здесь марксизм в течение десятилетий прочно сидит на уверенных позициях. Здесь находится его духовный и организационный центр. Отсюда яд вошел в страну. Здесь в его распоряжении массы в руках и сильно разветвленная политическая пресса. Здесь полиция на его службе. Здесь можно всеми средствами подавлять национал-социализм, и, в конце концов, они также вынуждены делать это; так как если национал-социализм захватит Берлин, то придет конец марксистскому доминированию и во всей Германии.

Комментариев нет:

Отправить комментарий